Жизнь в белых перчатках

Грейс засмеялась, как никогда довольная тем, что ее глаза не обведены темными кругами, неизбежно появляющимися после вечеринок.
— Иногда я не прочь просто почитать, Рэй, — сказала она и положила на бумажную тарелку булочку с фруктовым джемом; — И вообще, если ты так сильно хотел меня увидеть, может, и к лучшему, что я не пришла.
— Мюриэль там не было, — отреагировал Милланд на намек.
  
— Но нас могли увидеть другие, — прошипела она и раздраженно отошла в сторону.
Ну почему бы ей не найти себе приятного неженатого мужчину и обходиться без всех этих ухищрений?
В тот день они снимали сцену перед попыткой убийства, когда герой Рэя, по фильму муж Грейс, звонит ей среди ночи, чтобы вытащить из постели и позволить персонажу Энтони Доусона, Чарльзу Суону, подкравшись, напасть на нее. Грейс много раз перечла эту сцену, и некоторые режиссерские ремарки ее тревожили. Она была рада, что как следует отдохнула, потому что смогла перед началом съемок собрать в кулак всю свою смелость и подойти к Хичу.
Терпеливо стоя рядом, пока он заканчивал разговор с одним из операторов, она раздражалась из-за перепалки с Рэем и нервничала в ожидании момента, когда можно будет изложить свои соображения Альфреду, чтоб его, Хичкоку. К собственному удивлению, она вдруг поняла, что решила поговорить о ремарках только после того, как Рэй стал капать ей на мозги насчет вечеринки. Просто Грейс была по горло сыта всеми этими мужчинами, которые не понимают элементарных вещей. А в фильме она надеялась изменить к лучшему один момент, поэтому и решила отказаться от своего обычного молчания.
Закончив с оператором, Хич повернулся к ней:
— Доброе утро, Грейс. Надеюсь, ты сегодня в порядке? Не очень утомилась?
— Если ты насчет вечеринки, Хич, то, наверное, обрадуешься, услышав, что я провела вчерашний вечер в постели с книгой.
— Рад? — причмокнул он. — Я очень разочарован этим.
— Хич, — поговорила она с притворным ужасом, — ты имеешь в виду, что предпочел бы, чтобы я болталась по всему Голливуду, а не отсыпалась перед работой над твоей картиной?
— Лишь потому, что мне приятно наблюдать, как ты болтаешься, дорогая моя, — ответил он с волчьей улыбкой, которая тем не менее почему-то наводила на мысли о добром дядюшке.
Такое удавалось одному только Хичу.
— Ну, ты вполне можешь это вообразить, иначе какой толк в фантазии?
— Хорошо сказано, Грейс, хорошо сказано.
Хоть признавать это было и неприятно, его редкие похвалы наполняли сердце Грейс гордостью. Ей нравилось слышать их, а еще нравилось, как он порой удивляется тому, что Грейс Келли, ссылаясь на детство в семье каменщика, начинает ругаться, словно работяга со стройплощадки. Грейс знала, что он ею заинтригован, и это было замечательно: значит, есть надежда, что ее идеи воспримут всерьез.
— Я хотела обсудить кое-что в сценарии, — сказала она со всем апломбом, на который только была способна.
— Да?
— Это насчет сцены, где меня разбудил телефонный ЗВОНОК:
— И?
— Ну, в сценарии говорится, что я должна встать и надеть халат.
— А ты предпочла бы разгуливать перед камерой в трусиках?
Этой дерзостью он пытался вывести ее из равновесия, но она не собиралась этого допускать.
— Конечно, нет.
— Да уж догадываюсь. Мне никогда бы не пришло в голову поставить даму, к тому же такую же католичку, как я, в столь компрометирующее положение.
Почему-то она в этом усомнилась, но не дала сбить себя с толку:
— Но ведь леди вроде Марго не станет спать в нижнем белье. И накидывать халат, чтобы пройти к телефону в другую комнату, тоже не станет. Ведь дело происходит среди ночи, и она считает, что одна в квартире, помнишь?
— И что же ты предлагаешь? — спросил Хич, в голос которого прокралась крошечная нотка нетерпения.
— Чтобы я спала в симпатичной и достаточно скромной ночной рубашке, а потом пошла в ней отвечать на звонок.
Хич решительно задрал нос, видимо, чтобы посмотреть на нее свысока, потому что даже в туфлях без каблуков она была почти с него ростом. Грейс заметила, что несколько членов съемочной группы осторожно поглядывают на них, и задалась — пожалуй, слишком поздно — вопросом, что случается с теми, кто пытается вмешаться в работу Хичкока. По тому напряжению, которое сгустилось в воздухе, она предположила, что ничем хорошим такие вещи обычно не заканчиваются. Однако режиссер, похоже, задумался над ее словами, поэтому она добавила:
— Просто твой фильм должен быть идеальным, Хич.
Не хочется, чтобы женщины в кинотеатрах удивлялись, почему Марго утруждает себя надеванием халата, ведь это отвлечет их от истории.
По-прежнему стоя с задранным носом, Хич выждал несколько секунд, выдержав идеальную паузу, которая сделала бы честь самому Сэнфорду Мейснеру.
— Ну… я определенно не хотел бы давать дамочкам, оторвавшим мужей от телевизоров и затащившим их в кино, повод пожалеть о своем выборе. Посмотрим, как эта сцена будет смотреться в твоем варианте, Грейс. Тут ведь, знаешь ли, придется еще и о расчете времени подумать. Нужно посмотреть, как долго длится сцена без застегивания халата.
Потом он развернулся на каблуках и двумя пальцами поманил оператора.
Грейс вздохнула и почувствовала, что у нее снова забилось сердце. Она это сделала.
После того как эстетика сцены была просчитана, а ее ритм отрегулирован, Хич больше не предлагал Грейс надеть халат, и сцену сняли. Грейс не помнила, когда в последний раз так гордилась собой. Весь оставшийся день она словно парила в облаках.
На следующую ночь, в постели, Рэй Милланд сказал ей:
— Знаешь, ты ведь устроила настоящий переворот. Хич никогда никого не слушает. Он либо действительно очень сильно тебя уважает, либо так же сильно хочет с тобой переспать.
Голова Грейс по-прежнему непринужденно лежала у него на груди, когда она проговорила:
— Меня возмущает и убеждение, что интимные отношения исключают уважение, и предположение, что он станет меня слушать, только если захочет со мной секса.
— Полегче, тигрица!
— Был бы ты женщиной, совсем по-другому воспринял бы собственные слова.
— Тогда хорошо, что я не женщина. — А потом Рэй в своей обычной возмутительной манере притянул Грейс к себе и поцеловал долгим глубоким поцелуем. — Я, к примеру, — выдохнул он, — не испытываю к тебе ничего, кроме уважения и безграничного желания в очередной раз вступить с тобой в интимную связь.
Грейс подумала, что сейчас самое время замолчать и получить удовольствие.
  
Глава 14
 
Как она и предполагала изначально, их роман с Рэем Милландом оказался четко привязан к определенному времени и месту. Его желание оказалось не таким безграничным, как он заявлял, что, говоря по совести, вполне устраивало Грейс. Лето подходило к концу, ей предстояло вернуться в Нью-Йорк, чтобы прослушаться на роль Роксаны в «Сирано де Бержераке», а напряжение от необходимости скрывать встречи с коллегой по съемке утомляло чем дальше, тем сильнее. Она дала Рэю возможность мягко расстаться с ней за ужином с шампанским с устрицами («Мюриэль всегда так мила со мной и детьми… Было таким счастьем работать с тобой над фильмом») — потому что наслаждалась видом этого обходительного джентльмена, который явно чувствовал себя весьма неловко. С великодушным пониманием Грейс избавила его от скорбей, и их последняя совместная ночь оказалась достаточно примечательной для того, чтобы пожалеть, что она — последняя.
В завершающие знойные недели лета, во время подготовки к прослушиванию для «Сирано» и съемок в нескольких телепостановках, она пошла на вечеринку и познакомилась там с Олегом Кассини, модельером, платья которого восхищали ее, когда она видела их на страницах журнала «Вог». С тонкими усиками на загорелом лице и с зачесанными назад волосами он выглядел как азартный плейбой и подошел бы на роль какого-нибудь автогонщика, способного отвлечь главную героиню от истинной любви к Тому, Дику или Гарри. Прибавьте к этому непринужденный смех, смутный континентальный акцент (изначально он был русским, но после того, как Олег долго жил в модных столицах Запада, смягчился до общеевропейского) и великолепное чувство юмора — и вы получите полную противоположность Рэю Милланду, который по сравнению с ним выглядел занудой. Он был старше Грейс на шестнадцать лет, но на шесть лет моложе Рэя и в сравнении с последним казался чуть ли не мальчишкой.