Жизнь в белых перчатках
— Попробуй и закуси лаймом.
Когда Грейс поднесла стакан к губам, там звякнули льдинки. Прозрачная жидкость словно огнем обожгла пересохшее горло, а потом губы ужалил сок лайма.
— Ты, Кэти Хурадо, более сильная женщина, чем я, — закашлялась Грейс, ставя стакан перед новой подругой.
— Не более сильная, — возразила Кэти. — Просто… более крепкая.
Грейс не слишком поняла, в чем разница, но не собиралась этого признавать. Так или иначе, она радовалась компании Кэти и тому, что не лежит сейчас в постели с накрученными на бигуди волосами, бесполезно и нервно вопрошая себя, что принесет завтрашний день. Продолжая разговор, они обнаружили, что в детстве любили одни и те же фильмы («Газовый свет» был у обеих безусловным фаворитом), и делились забавными историями о жизни актеров за пределами сцен и съемочных площадок. Кэти рассказала одну особенно уморительную, о том, как во время очередной вечеринки Кэри Грант устроил клоунаду, завершившуюся жонглированием.
— Ты ни за что бы не поверила, что это тот же человек, который играл в «Дурной славе» и «Филадельфийской истории».
Их смех прервался, когда к ним подсел Куп с мокрыми волосами, пахнущий лосьоном после бритья.
— Простите за вторжение, леди, но, кажется, мне пора наконец-то угостить вас обеих выпивкой.
— Да ну, Куп! — отозвалась Грейс. Чуть захмелевшая, с Кэти в качестве союзницы, она действительно расслабилась и была не прочь пофлиртовать. — Я думала, вы никогда не предложите.
Потом они около часа все втроем сидели за столом, где к ним присоединились другие участники съемок, смеялись, обменивались остротами, пили текилу и ели бифштексы с печеной картошкой и салатом в соусе рокфор. Это было именно то, чего ей недоставало в Голливуде, — настоящее товарищество, сопровождаемое ощущением, что все они — члены одной семьи, пусть даже и на короткое время. Такое ощущение обычно (и часто почти сразу) возникало у театральной труппы, особенно в летних театрах.
Хотя после еще одного джин-тоника и мексиканского пива под стейк Грейс и перестала пить, она все равно набралась смелости исполнить номер вроде тех, которыми развлекала когда-то друзей по «Барбизону» и Академии. Все началось с того, что Куп, дразня, припомнил ей появление на съемочной площадке в очках и с сумкой, полной вязальных принадлежностей:
— Тогда я повернулся к Тому и говорю: «Ну и ну, у нас тут школьная училка в модном наряде».
На это Грейс ответила хорошо отработанной имитацией персонажа Евы Арден, мисс Брукс, всеми любимой саркастичной учительницы английского языка из растянувшегося на много лет радиосериала. Через пару минут истории о необходимости очков все ее слушатели сползли под стол от хохота.
Отправляясь в постель гораздо позже, чем следовало бы, Грейс впервые за очень долгое время чувствовала себя довольной. Возможно, дядя Джордж о чем-то догадывался. Возможно, в конце концов ей все-таки удастся полюбить Голливуд.
Глава 8
— У вас нынче утром радостный вид, — бодро сказала Грейс.
— У вас нынче утром радостный вид, — ответил на это Сэнфорд Мейснер, Сэнди, с грубоватым бруклинским акцентом, а потом кивнул ей и улыбнулся.
— У вас нынче утром радостный вид, — снова проговорила она, позволив, чтобы в ее по-прежнему жизнеутверждающий тон просочилось сомнение.
— У вас нынче утром радостный вид, — отворачиваясь от нее, с ноткой сарказма сказал Сэнди.
— У вас нынче утром радостный вид, — чуть вопросительно произнесла Грейс.
— У вас нынче утром радостный вид, — с открытой неприязнью заявил Сэнди, подбоченившись.
— У вас нынче утром радостный вид. — Грейс шагнула к нему, протягивая руку, но тут же ее отдергивая. Теперь она ощущала неподдельное сомнение, и ее тело реагировало соответственно: в груди разбухала паника.
— У вас нынче утром радостный вид. — Теперь в этих словах сквозила настоящая враждебность. Сэнди раздраженно воззрился в потолок.
— У вас нынче утром радостный вид… — Тише, с мольбой.
— У вас нынче утром радостный вид! — с криком развернулся к ней Сэнди.
Не раздумывая, Грейс отступила на шаг, открыла рот для следующей реплики и смогла лишь прошептать:
— У вас нынче утром радостный вид.
Сэнди выждал мгновение… другое… третье… потом повесил голову, вздохнул и осмелился нерешительно шагнуть вперед. Неловко потрепав Грейс по спине, он пробормотал извиняющимся тоном:
— У вас нынче утром радостный вид.
Грейс подняла на него глаза, сердце колотилось где-то в горле.
— У вас нынче утром радостный вид.
На этот раз Сэнди не ответил, и они по меньшей мере две минуты смотрели друг на друга. Грейс испытующе вглядывалась в глаза учителя, ее губы сжались, а подбородок почти дрожал. Она пропускала сквозь себя все чувства этой сценки — что и было целью данной стадии ее обучения, когда слова практически не имели значения в сравнении с настоящей эмоциональной связью актеров.
А потом Сэнди в мгновение ока преобразился, рассмеявшись искренним довольным смехом:
— Молодец, Грейс. Просто молодец. Именно это вы должны вспомнить, когда на неделе окажетесь перед камерами.
«Но как, Сэнди?» — хотелось ей спросить. Она очень быстро полюбила очкарика Сэнди Мейснера, который оказался удивительно простым и непринужденным человеком, особенно для светила подобного масштаба. Его уроки были поразительными и захватывающими, но Грейс не понимала, как приспособить «У вас нынче утром радостный вид» к «Сверчку за очагом» Диккенса, ее следующей телевизионной постановке. Занятия были недостаточно долгими, чтобы тратить время на расспросы, к тому же ей совсем не хотелось выглядеть безнадежной тупицей. Дон пообещал — постепенно она поймет, что к чему. И поэтому во время мытья посуды или прогулок по Центральному парку среди осенних листьев Грейс продолжала размышлять, как использовать новые навыки в работе на телевидении или на немногочисленных театральных пробах, которые Эдит умудрялась для нее устраивать.
Ее поддерживало то, что Джин находился в городе. Его брак аннулировали, а значит, он стал холостым и свободным, но они продолжали скрываться. Причину этого Грейс объяснила ему как-то вечером, когда они ели пиццу с содовой за углом школы Мейснера «Театр по соседству», в котором Сэнди давал ей уроки.
— Я не могу рисковать: вдруг родители опять запрут меня дома.
— И как они, по-твоему, это сделают? Ты же взрослая женщина.
Грейс знала, что он прав, и все же страх не исчезал. Как и неприятное воспоминание о том, что их отношения с Доном начали разваливаться после точно такого же разговора.
— Они не воспринимают меня как взрослую женщину, — ответила она.
— Так заставь их, Грейс. Финансово ты от них не зависишь. Ну что они способны сделать или сказать, чтобы испортить тебе жизнь?
Ковыряя вилкой корку, оставшуюся на бумажной тарелке, она проговорила:
— Может, ты и прав.
В воображении Грейс много-много раз восставала против родительской власти, прокручивала в голове разговор, отстаивая свой новый образ жизни и в итоге говоря решительное «нет». Эта сцена всегда наполняла все ее тело могущественной энергией, от которой хотелось вырваться из помещения и побежать. Иногда такой же эффект Грейс получала от занятий с Сэнди, и она заметила, что именно в подобных случаях тот бывал особенно ею доволен. А вот упражнения, где приходилось манерничать, хныкать или унижаться, всегда приходилось повторять еще и еще.
— Я наверняка прав, — сказал Джин. — Тебе нужно просто повернуть тумблер в своей прекрасной головке, понять, что ты самостоятельная, и не давать им больше тобой распоряжаться.
Общаться с Джином было куда приятнее, когда он не пил, а его воодушевляющие речи, произнесенные в трезвом виде, звучали куда добрее, чем все, что когда-либо говорил Дон. Грейс встретилась с ним именно в этом заведении потому, что тут не подавали алкоголь. Будь Джин навеселе, он бы просто пробормотал: «Да не переживай ты, я объясню твоему папаше, куда нужно засунуть католический идеал женщины», а потом и вовсе сменил тему. Отчасти из-за его пьянства она и не спешила затевать разговор с родителями, потому что и сама не знала, сколько еще продлятся их отношения, хотя не готова была признать это вслух и уж точно — в разговоре с Джином.