Разрушь меня (ЛП)

— Музей делает нас уязвимыми, — признаю я. — Не только бизнес, но и...
— Тебя. — В голосе Николая нет осуждения. — Она делает тебя уязвимым.
Я закрываю глаза, медленно выдыхая. Он прав. Впервые за много лет я не думаю на три хода вперед. Я отвлекаюсь и теряю концентрацию. А в нашем мире из-за этого могут погибнуть люди.
— Сначала разберись с Лебедевыми, — твердо говорит Николай. — Потом придумай, что делать с твоим куратором.
  
Я поворачиваюсь лицом к брату, горькая улыбка растягивает мои губы. — Скажи мне кое-что, Николай. Ты смог бы оттолкнуть ее, если бы в том музее была София? Сосредоточиться на бизнесе?
Его челюсть сжимается, и я вижу проблеск понимания в его глазах. Мы оба знаем ответ.
— Это другое, — говорит он, но в его тоне меньше убежденности.
— Неужели? — Я взбалтываю виски в своем стакане. — Ты увидел её однажды в переполненной галерее и потратил несколько недель на то, чтобы заполучить её. По крайней мере, я пытаюсь сохранять некоторую профессиональную дистанцию.
— Профессиональная дистанция? — Он выгибает бровь. — Так ты называешь то, что заставил Алексея взломать систему безопасности музея?
— Говорит человек, который поручил команде Эрика неделями следить за галереей Софии.
Мы обмениваемся взглядом взаимного признания. Слабость Иванова — как только мы находим что-то стоящее, мы становимся безжалостно целеустремленными.
Каждое взаимодействие с Наташей — это изящный танец продвижения и отступления, толчка и притяжения. Я говорю себе, что все дело в сохранении контроля, но в глубине души я знаю, что это не так. Я боюсь того, что произойдет, когда игра закончится, и она, наконец, будет полностью моей.
Потому что, в отличие от искусства, бизнеса или территории, Наташа Блэквуд — это не то, чем я могу просто обладать. Она — сила природы, бросающая мне вызов на каждом шагу. И да поможет мне Бог, мне это нравится.
  
Глава 10
 
ТАШ
Мои каблуки стучат по мраморному полу, когда я совершаю свой последний обход по египетскому крылу музея. Две недели благословенного молчания от Дмитрия Иванова, хотя его отсутствие раздражает меня больше, чем я хочу признать.
Потрескивает интерком. — Обнаружено нарушение безопасности. Начинаю процедуру карантина.
Вспыхивают красные огни, когда металлические ограждения опускаются на окна. Мое сердце бешено колотится, когда я бегу к охраняемому складу, который служит нашей специальной зоной безопасности во время угроз.
Я заворачиваю за угол и замираю. Дмитрий стоит у тяжелой металлической двери в одном из своих идеальных костюмов, выглядя так, словно не пропустил ни одного дня, чтобы помучить меня своим присутствием.
— Внутрь. Сейчас. — В его голосе звучит знакомая команда, от которой у меня по спине бегут мурашки.
Я проскакиваю мимо него в комнату с климат-контролем, заполненную ящиками с артефактами. Дверь за нами закрывается с тяжелым стуком.
— Что ты вообще здесь делаешь? — Я скрещиваю руки на груди, сохраняя дистанцию между нами в тусклом аварийном освещении.
— Заседание правления. — Его льдисто-голубые глаза отслеживают мои движения. — Хотя твоя служба безопасности, похоже, безукоризненно рассчитала время.
— Две недели ничего, а теперь это? — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.
Его губы кривятся. — Ты скучала по мне, Наташа?
— Ни секунды. — Я отворачиваюсь, чтобы проверить свой телефон, но сигнала нет. — Есть идеи, что вызвало карантин?
— Несколько вариантов. — Он ослабляет галстук. — Ни один из них не подходит.
Несмотря на климат-контроль, температура кажется слишком высокой. Или, может быть, это просто его присутствие снова действует на меня. Я прохаживаюсь между ящиками, прекрасно осознавая, что он следит за мной.
— Как долго обычно длятся эти карантины? — Его голос звучит ближе.
Я оборачиваюсь. Он придвигается ближе, преграждая мне путь между стеллажами. Мой пульс учащается, когда на меня нахлынули воспоминания о нашей последней встрече в библиотеке Софии.
— Стандартная процедура занимает минимум тридцать минут. — Я ненавижу, как хрипло звучит мой голос. — Если служба безопасности не даст отбой раньше.
— Тридцать минут. — Он подходит ближе, прижимая меня к полке. — Как мы скоротаем время?
Его одеколон наполняет мои чувства, когда он возвышается надо мной, не позволяя сосредоточиться ни на чем другом. Край полки впивается мне в спину, холодный металл проникает сквозь шелк. Нас окружают древние артефакты стоимостью в миллионы долларов, но все, о чем я могу думать, — это о том, какие ощущения вызывали его губы две недели назад.
— Ты покраснела. — Его пальцы касаются моей ключицы, и я ненавижу то, как мое тело предает меня.
— Здесь, внизу, слишком тепло. — Ложь горькая на вкус.
— Так вот почему у тебя учащается пульс? — Его большой палец касается моей нижней губы.
Я хватаю его за запястье, намереваясь оттолкнуть. Вместо этого я держусь. — Ты не можешь просто исчезнуть на несколько недель, а потом появиться, ожидая...
— Ожидая чего? — Его рука скользит к моей талии, обжигая сквозь тонкую ткань платья. — Скажи мне, чего я ожидаю, Наташа.
То, как он произносит мое имя, похоже на мрачное обещание, от которого тепло разливается внизу моего живота. — Ты невыносим.
— А ты избегаешь вопроса. — Его губы касаются моего уха. — Как будто ты избегала меня.
— Я не... — Но я это сделала. Уклоняюсь от мероприятий, переношу встречи.
— Лгунья. — Он прикусывает мочку моего уха, и я ахаю. — Ты убегала. Но теперь... — Его рука сжимается на моей талии. — Теперь бежать некуда.
Температура, кажется, подскакивает еще на десять градусов. Мои руки сжимают его дорогой пиджак, разрываясь между желанием прижать его к себе. — Тот поцелуй в библиотеке...
— Сводил меня с ума четырнадцать дней. — Его лоб прижимается к моему. — Я все еще чувствую твой вкус.
Всхлип вырывается прежде, чем я успеваю его остановить. В ответ его хватка усиливается, сильнее прижимая меня к полке. Бесценные артефакты окружают нас, столетия истории наблюдают за разворачивающейся нашей личной войной желаний.
— Скажи мне остановиться. — Его губы на расстоянии вдоха от моих. — Скажи мне, что ты не хочешь этого.
Но я больше не могу лгать. Не тогда, когда его тело сжимает мое, его жар проникает в мои кости, а две недели отрицания крошатся, как древняя керамика.
Его дыхание касается моих губ, и я больше не могу выносить напряжение. — Прекрасно. Я хочу тебя. Теперь счастлив?
Слова едва слетают с моих губ, как его губы врезаются в мои. Этот поцелуй совсем не похож на наши предыдущие — это чистое обладание, зубы и язык воюют, а его руки сжимают мои бедра так сильно, что остаются синяки. В отместку я прикусываю его нижнюю губу, вызывая рычание глубоко в его груди.
— Такой огонь, — говорит он мне в губы. — Всегда сражаешься, даже когда сдаешься.
Мои пальцы запутались в его идеальных волосах, разрушая тщательную укладку, когда я притягиваю его ближе. Его тело полностью прижимается ко мне, его твердая длина горячо прижимается к моему животу сквозь одежду. Край полки впивается мне в спину, но я едва замечаю это, растворяясь во вкусе дорогого скотча на его языке.
— Я ни от чего не отказывалась, — выдыхаю я, когда его рот скользит по моей шее. Моя голова откидывается назад, предоставляя ему лучший доступ, несмотря на мои слова. — Это не значит, что ты выиграешь.
Его смешок вибрирует у моего горла. — Нет? — Его зубы касаются точки, где у меня пульсирует жилка. — Твое тело говорит об обратном, куколка. — Одна рука скользит вниз, чтобы схватить меня за бедро, обхватывая его и прижимаясь ко мне. — Я чувствую, какая ты влажная через платье.
  
Жар заливает мои щеки, но я отказываюсь отводить взгляд от его пристального взгляда. Его зрачки расширились, осталось только тонкое кольцо льдисто-голубого цвета. На этот раз его идеальный контроль ускользает.