Немезида ночного ангела

Верховная королева Дженин Джайр многое повидала за свою жизнь: урожденная Гандер, принцесса Сенарии, она вышла замуж за Логана и в тот же день потеряла его вместе со всей своей семьей, считала его убитым, была похищена, затем «спасена» Дорианом, который женился на ней, дал фамилию Урсуул и сделал королевой Халидора, Лодрикара и Сенарии – а потом, когда Дженин забеременела, она выяснила, что Логан все еще жив… и что ее муж Дориан с самого начала об этом знал. Она ушла от Дориана, добилась того, чтобы их брак сочли недействительным, и воссоединилась с Логаном, который согласился усыновить еще нерожденных детей Дориана и Дженин, признав их своими.
  
При всем этом Дженин нет еще и двадцати лет. Когда я видел ее в последний раз, она выглядела совсем юной.
Но не теперь.
Ее глаза очерчены темными кругами. Лицо опухло.
Увидев меня, она замирает.
Но лишь на секунду.
– Только не он! – вопит она, указывая на меня пальцем. Подобно яростному смерчу, она выхватывает ребенка из моих обомлевших рук. – Как ты мог, Логан?
– Милая, все же хоро…
– Нет! Как ты мог позволить этому существу прикоснуться к нашему ребенку?! – верещит она. – Ты говорил – ты сам это признавал! – что он – самый опасный человек в мире. О чем ты только думал, когда привел его…
– Он – мой лучший друг, Дженин! Он…
– У таких, как он, нет друзей. У них есть только мишени.
– Дженин, любовь моя… – говорит Логан.
– Что Дженин? Что любовь моя? Не смей увещевать меня! – огрызается она, трясясь всем телом.
– Неправда, – говорю я.
Она замолкает и замирает.
– У «таких, как я» нет мишеней. Мишени есть у наемных убийц, потому что по мишени можно промахнуться. У мокрушников есть мертвецы. Потому что, когда мокрушник берется за заказ, смерть обреченного на нее человека становится лишь вопросом времени. Но, пожалуйста, продолжай истерику.
Дженин ведет себя как испуганный ребенок и начинает меня злить.
– Мертвецы? Мертвецы! – восклицает она.
– Кайлар, – с мольбой в голосе произносит Логан.
– Мне пора, – говорю я, накидывая капюшон. – Я повинуюсь воле ее величества. Вижу, что у вас двоих…
Но едва капюшон ложится на мою голову, глаза Дженин становятся такими огромными, словно она видит меня впервые.
Она начинает причитать.
Мое сердце сжимается от жалости не только к ней, но и к моему другу, который любит женщину, утратившую всякую связь с рассудком.
Служанка спешит войти в комнату, но топчется на пороге, ждет разрешения. Она держит в руках кубок, и я вижу, что в вине плавают коричневые маковые зерна.
Напиток был готов заранее. С Дженин не в первый раз происходит такое.
Перед тем как уйти и перестать обременять Логана, я в последний раз смотрю на его лицо, и вижу, как трещины бегут по его мужественной решимости. Передо мной стоит человек, столкнувшийся с бедой, которую он не может сразить мечом, а может лишь топтаться рядом; человек, в очередной раз взваливший на себя бремя, которое он не знает, как унести, но которое все равно понесет.
Мы пересекаемся взглядами, и я думаю, не стоит ли мне остаться. Что лучше – остаться ради друга, которого люблю я, или уйти ради женщины, которую любит он? Кажется, от того, что я рядом, Дженин становится только хуже.
Я отворачиваюсь, чтобы уйти.
– Стой, Безымянный! – кричит Дженин.
Я замираю. Не потому, что повинуюсь моей королеве, а потому что последней меня так называла сама Белая Госпожа, Алебастровый Серафим, а до этого – Волк. Люди этого имени не знали.
– Ты думаешь, что я сошла с ума, – говорит она Логану таким тоном, что все в комнате еще больше уверяются в ее безумии. – Хочешь, докажу, что это не так?
– Я никогда этого не говорил, – ласково отвечает Логан.
– Да, никогда не говорил, – рычит она.
– Я не верю, что ты сошла с ума, – повторяет Логан, и я верю ему.
Он ошибается, но я ему верю.
Дженин шипит:
– К тебе придет человек с посланием, и тебе придется уехать.
Логан косится на меня; ему явно неловко спорить с ней в моем присутствии.
– Милая… это происходит по сто раз на дню. Не такое уж это и предска…
В комнату входит придворный, и Логан резко замолкает. Он жестом подзывает вошедшего. Тот негромко извиняется и передает Логану записку.
– Это не тот человек, – бормочет Дженин. На ее лице написана тревога. Но, кажется, кроме меня, королеву никто не слышит.
Логан читает записку, затем качает головой и отсылает придворного прочь.
– Видишь? Я остаюсь…
– Это не тот человек, – говорит Дженин.
Логан всплескивает руками.
– Я сто раз тебе говорила. Пыталась объяснить, – продолжает Дженин. – В тот день Дориан что-то сделал. И не только с малышами. Со мной, – ее голос дрожит на последних словах, лицо искажает гримаса, но она сдерживает рыдания.
– Я не желаю слышать о Дориане! – огрызается Логан.
– Логан, до того дня на моем животе не было растяжек! Я почувствовала, как ворочаются в моей утробе близнецы. Они будто в один миг стали вдвое больше и сильнее. Быть может, они были слишком маленькими, слабыми и не выжили бы, а он их исцелил. Ты ведь знаешь, что прежде он был одним из величайших Целителей Хот'салара. Там о нем ходят легенды… но, говорю же, мне кажется, что он случайно передал им свои…
– Прекрати! Замолчи! – приказывает Логан. – Мальчики в порядке!
– Я знаю его. Я знаю, что он не навредил бы им нарочно. Но вокруг было столько магии…
– Ты знаешь его? Дориан говорил тебе, что меня нет в живых! Все, что он говорил тебе, было ложью!
– Нет! Нет, Логан, не все.
Лицо Логана вытягивается, он смотрит на нее пристально, недоверчиво.
– Боги… – выдыхает он. – Ты все еще его любишь. – Мне не понять, как он пришел к такому выводу, но я замечаю виноватое выражение, проскользнувшее по лицу Дженин.
Затем Логан переводит взгляд на меня, и я вижу в его глазах тысячу мыслей и бурлящую смесь чувств.
Мне не сбежать. Я лишний в этом невыносимом разговоре, сторонний наблюдатель, который видит, как ширится трещина в отношениях супругов и как этот разлом грозит перерасти в настоящее землетрясение, которое разрушит их жизни и все, на чем зиждется власть Логана.
Я вижу, как он стыдится того, что его застали в такой момент; вижу, насколько он беспомощен перед лицом столь масштабных бед – но еще я вижу, как он рад тому, что за ссорой их застал именно я, а не кто-то другой.
Обычно Логан сдерживает свой гнев, когда злится на тех, кого любит. А он любит Дженин больше всего на свете. Но…
Что, если любви недостаточно? Может ли любовь спасти разум, который без оглядки бежит от реальности, не замечает опасностей, в страхе отшатывается даже от самой чувственной, сильной, твердой руки?
Я замечаю, как от беспомощности в Логане все-таки пробуждается гнев. Его бледная кожа краснеет. Боль и предательство скручивают его нутро. Логан так много дал Дженин – а она в ответ продолжает любить человека, который занял его место? Человека, который обманом вовлек ее в двоемужество, совратил, обрюхатил. Человека, который все это время знал, что Логан жив, что он голодает в подземелье. Как она смеет любить его?
Наверное, в прошлом Дженин старалась обходить эту тему стороной, но теперь, когда рядом я, она ведет себя безрассудно.
Прежде чем Логан успевает что-либо сказать, Дженин заявляет:
– Я знаю, что ты собираешься заставить меня отправиться вместе с тобой в Скон.
Растущая ярость Логана сдувается, так и не набрав полную силу.
Я оглядываюсь на дверь, стараюсь придумать, как бы мне изящно откланяться. Или даже неизящно.
  
– Что ты знаешь? Откуда? – спрашивает он.
Но она уже притихла.
– Кто тебе сказал? – требует ответа Логан.
– Сны…
– Опять сны! – ревет Логан, словно радуясь удобной мишени, на которую он может спокойно излить свой гнев.
– Послушай, неважно, как я обо всем узнала! Увезти меня сейчас от мальчиков будет самой большой глупостью, какую ты только можешь совершить. Прости, не глупостью. Самым неблагоразумным поступком. Я нужна им. А они нужны мне, Логан. Только они и не дают мне утонуть.