Путь отмщения
— Попался, — шепчу я и нажимаю на курок.
Голова мерзавца откидывается назад, и он падает.
— Сума сойти! — бормочет Джесси.
Но мне даже некогда порадоваться его восхищению, потому что второй налетчик удирает со всех ног. Он бегом взбирается на противоположный берег, размахивая руками, и бахрома кожаной куртки хлопает на ветру, как крылья птицы, готовой взлететь.
Мигом вскакиваю, не желая упускать мерзавца.
Я достану его, па. Пристрелю его ради тебя.
— Нат, стой! — кричит мне Джесси, но ноги уже сами несут меня по каменистому склону вниз с нашего берега на середину русла, где между валунами тонким ручейком струится вода. Я почти успеваю укрыться за самой большой грудой камней, когда раздаются выстрелы и вода вскипает в нескольких шагах справа от меня. Вскидываю голову, но бандит по-прежнему карабкается вверх по склону спиной ко мне. Там же было всего две лошади. Две лошади, два всадника, если только…
Еще один выстрел, и вода взрывается фонтанчиком прямо у меня под ногами.
— Ложись, Нат! — истошно орет Джесси. — Ложись, черт бы тебя подрал!
Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Джесси несется ко мне, на бегу выхватывая ремингтоны и целясь куда-то вниз по течению. Поворачиваю голову, чтобы проследить направление, и только теперь замечаю третью лошадь. Всадник в седле щурится, вскинув ружье. Беглец предупредил его. Запасной план, чтобы обхитрить нас.
Джесси и негодяй из банды Роуза стреляют синхронно, оба выстрела — револьверный и ружейный — сливаются в один, но я знаю, который из них меня задел.
Пошатнувшись, я спотыкаюсь и падаю навзничь, со всей силы приложившись затылком о валун. Перед глазами все плывет. В плечо словно ткнули раскаленной кочергой, так оно горит. Ощущение знакомое, потому что однажды я возилась в сарае, когда папа клеймил двух наших коров, запнулась и упала на раскаленное тавро. Боль выворачивает все нутро наизнанку, и кажется, будто небо обрушивается на меня сверху.
Мир взрывается ослепительной белизной и грохотом пальбы.
Когда наступает тишина, я слышу, как Джесси зовет Билла, а потом крепкие руки поднимают меня с земли.
— Посмотри, что у него с головой, — приказывает Джесси. — Разбита?
— Нет, но шишка здоровенная. Куда его ранило?
— Кажется, в плечо, но я не знаю, насколько серьезно. — Я чувствую, как он прикасается к локтю, осторожно ощупывает плечо. — Нужно снять рубашку и перебинтовать рану, чтобы остановить кровь.
«Нет! — хочу крикнуть я. — Не смей!»
Но пальцы Джесси уже проворно расстегивают пуговицы.
Он распахивает рубашку.
Билл чертыхается.
— Господи, Нат, — говорит Джесси. — Господи Иисусе.
И это последнее, что я слышу, прежде чем потерять сознание.
* * *Склонившись над кухонным столом, я раскатываю тесто для пирога. Сегодня день рождения па. Он предложил приготовить что-нибудь новенькое, но я выбрала яблочный пирог. Па его обожает, а он верен своим привычкам. И не любит сюрпризов, чтобы ни говорил. Позже мы вместе едим пирог; сладкая начинка еще теплая. Фартук у меня обсыпан мукой, мука застряла даже в волосах.
— Ты выглядишь так, будто попала в метель, — замечает па.
— А ты похож на борова, извалявшегося в грязи.
Так и есть. Он расчищал оросительную канаву и принес на себе половину грязи из ручья.
— И этот боров сейчас на седьмом небе от счастья, — заявляет отец, доедая последний кусок и похлопывая себя по животу. — У меня самая расчудесная ферма с самой распрекрасной хозяюшкой на всем Юго-Западе.
— Ты так говоришь, потому что объелся сладкого.
— И тем не менее это правда.
Я расплываюсь в улыбке:
— Сдаем рождения, па!
— Да уж, праздник удался на славу.
* * *От резкого рывка голова скатывается к раненому плечу. Вспышка боли. Сквозь опущенные веки мир представляется красным сгустком, но нет сил открыть глаза. Братья Колтоны яростно спорят о чем-то, срываясь на крик.
Меня снова дергают, меняют положение тела.
Похоже, мы едем на лошади.
Я пытаюсь пробиться сквозь беспамятство, но меня опять утягивает на дно.
* * *— Какая разница, почему это важно. Важно, и все, — говорит па.
Мы сидим перед растопленной печкой, зимний ветер за окном стучит ставнями.
— Повтори, что я сказал, — требует па.
— Эйб, — послушно говорю я, но мне хочется играть с куклой. Мне примерно пять с половиной, ма умерла полтора года назад, и кукла в люльке напоминает мне ее. Прикована к постели. Почти неподвижна. Кажется, что не дышит. Па всегда выставлял меня из комнаты, прежде чем удавалось что-нибудь разглядеть. Мне нужно присматривать за куклой. Чтобы ей было тепло и уютно.
— Эйб откуда? — не отстает па.
— Из Уикенберга.
— Из Уикенберга.
— Угу.
— Кэти, — строго одергивает отец. Он редко говорит со мной в таком тоне, и я понимаю, что провинилась. — Это не игра.
— Но кто такой Эйб? — ною я. — И что с тобой может случиться? Ты же не болеешь, как ма.
— Это неважно, пойми, суть не в этом. — Па подкладывает в печь еще одно полено. Деревяшка треска-стен, от огня летят искры. — Просто пообещай, что запомнишь: Эйб из Уикенберга. Если со мной что-то случится, ты отправишься к Эйбу в Уикенберг. Повтори еще раз.
— Эйб из Уикенберга, — повторяю я. — К Эйбу в Уикенберг.
— Хорошо, — говорит отец и кладет кочергу, — хорошо.
* * *Мне жарко, ужасно жарко, все тело горит. Я укрыта одеялом, но каждый раз, когда пытаюсь его скинуть, кто-то меня останавливает.
— Жар спадет.
— Не знаю, Джесси.
— Это просто шок.
— Ей нужен доктор.
— И где мы здесь его возьмем? — спрашивает Джесси. — Вокруг и жилья-то нет.
— Нужно ехать дальше.
— В Финикс? — уточняет Джесси.
— Ага, — соглашается Билл. — В Финикс.
— И тащить туда Ната с такой лихорадкой? Нужно подождать, пока жар спадет.
— Я почти уверен, что ее зовут не Нат.
— Заткнись, Билл. Как еще мне ее называть?
— А если жар не спадет? Что тогда будем делать?
— Погоди минуту, — велит Джесси. — Я думаю.
* * *Одеяло натянуто до самого подбородка — жесткое, колючее. Горло изнутри как будто раздирает шипами мескитового дерева, я с трудом могу дышать. Па говорит, это просто сильная простуда, но я-то знаю, что умереть можно от любой болячки, особенно если не лечиться.
Наступил март, через три месяца мне стукнет восемнадцать, а я не встаю с постели уже несколько недель. Не знаю, где я подхватила эту заразу. Но хуже незнания полная беспомощность. Несамостоятельность.
— Я еду за доктором, — объявляет па.
— Само пройдет.
— Нет. У тебя сыпь. Красные пятна. Это скарлатина.
Я кашляю и дрожу, стуча зубами. Меня знобит и одновременно кидает в жар, я устала, но больше не могу лежать.
— Мне казалось, только дети болеют скарлатиной.
— Ты, конечно, не ребенок, но и не то чтобы взрослая. Постарайся продержаться, Кэти. Я привезу доктора.
— На какие деньги? — спрашиваю я.
В ответ па хмурится, глубокая морщина прорезает лоб между сдвинутыми бровями.
— Об этом не беспокойся. У меня есть средства.
Я слышу, как он шарит у себя в комнате, потом хлопает входная дверь. Вечером приезжает доктор и обращается со мной так, будто я главная драгоценность по эту сторону Миссисипи. Из кожи вон лезет, чтобы мне угодить, и ни на шаг не отходит от кровати. Меня поят микстурой, названия которой я даже не слышала. Спустя несколько дней мне значительно лучше, а когда доктор заезжает в очередной раз, я уже достаточно оправилась, чтобы пошутить: