"Фантастика 2025-20. Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

– А ты, я слышал, по боксу чемпион?
– Есть такое.
– Смотри, а то в группе у нас есть парочка отмороженных, Коля Жмакин и Федя Фролов. Так вот они чуть что – сразу в рыло. И ты для них уж точно не авторитет.
– Да? – поднял я брови. – А вы?
– Что я?
– Вы для них авторитет или они вас ни во что не ставят?
Физиономия Бушмина начала багроветь, и он потянулся было снова к моему плечу, но в последний момент убрал руку.
  
– Ты, Варченко, особо-то не заговаривайся. Это, может, ты у себя там в Пензе в училище был авторитетом, а здесь будешь с первого дня доказывать свою… хе-хе… профпригодность.
– Я вас понял, Андрей Викторович. Могу быть свободен?
– Погоди… 31-го августа у нас собрание, в 9 утра чтобы был в училище как штык. 27-я аудитория. Не забудь!
– Не забуду, буду как штык.
Не с распростёртыми объятиями меня встретили, ну так что ж – стерпится-слюбится. Всего-то потерпеть до следующего лета. Да и сборы скоро, а там Япония, считай, до Нового года я здесь появлюсь чуть ли не считанные разы.
На часах перевалило за полдень. В пятнадцать ноль-ноль я должен быть на киностудии имени моего тёзки – Максима Горького. Конечно, на самом-то деле он Алексей Максимович Пешков, но раз уж киностудию так назвали, по его псевдониму, то значит мы тёзки. Как предупредила меня вчера по телефону Корн, лучше подойти минут за двадцать-тридцать.
Но перед этим ещё одна встреча с Козыревым, который отвёз меня на служебной «Волге» в спорткомплекс «Динамо», расположенный на одноимённом стадионе в Петровском парке, после чего укатил по своим делам, а я остался общаться с будущим наставником. Владимир Николаевич Грачёв оказался воспитанником легендарного, как он сказал, ушедшего из жизни год назад Михаила Соломоновича Иткина.
– Ничего, подготовим тебя к чемпионату мира, – подмигнул мне Грачёв. – Кстати, я коллекционирую боксёрскую символику, как из Японии вернёшься – с тебя как минимум значок. А лучше набери там всего, связанного с боксом, я тебе расходы компенсирую. Когда тебя ждать у нас в зале?
– Форма пока в Пензе, вместе с остальными вещами захвачу – и сразу в зал.
– Ты лучше запиши на всякий пожарный телефон тренерской… А знаешь что, и мой домашний тоже, мало ли что… Есть куда записать?
Ну вот, познакомились – теперь бы пообедать. Обедать домой… в смысле, на съёмную квартиру ехать не хотелось. Ну да, так-то там меня ждёт борщ, который вчера вечером Инга под чутким руководством мамы сварила, со сметаной и чесночком. Чеснок я люблю, а от запаха жвачка есть. Но это приехал, шустро закинул в себя обед и тут же уехал на киностудию. Уж лучше неторопясь где-нибудь по пути перекусить. Желательно поближе к киностудии. Или вон в той «Пельменной». Если память не изменяет, мы там с Ингой уже как-то перекусывали, и в общем-то накормили нас неплохо.
И на этот раз я вышел из «Пельменной» сытым и довольным… Но как только вспомнил про приёмку фильма – тут же внутри меня снова тренькнули струны волнения. Ну не должны зарубить, не должны положить на полку! Ну максимум попросят какие-то сцены вырезать, по их мнению, пропагандирующие жестокость и насилие. Хотя Ростоцкий вряд ли бы перегнул палку, видел я его фильмы, нет там таких откровенных сцен. Ну разве что лёгкая эротика с девушками в бане в картине «А зори здесь тихие». У нас тоже присутствует сцена с обнажённой женской грудью, Станислав Иосифович сказал, что оставил её согласно моему сценарию. Это где главной герой и его возлюбленная партизанка уединяются на сеновале.
…Она поймёт, как давят э-э-ти сте-ены-ы-ы…
Я замер на месте в состоянии лёгкого шока. Охренеть! Это же вон из того «Жигуля», стоящего на перекрёстке под запрещающий сигнал светофора, через опущенные стёкла доносится моя песня «Одна»[12]. Добежать до машины было делом нескольких секунд.
– Слышь, мужик, откуда у тебя эта песня?
– Чего?
Водитель посмотрел на меня через каплевидные стёкла солнцезащитных очков.
– Песня, спрашиваю, откуда?
– А, песня…
В этот момент загорелся жёлтый, и водила обхватил набалдашник в виде спрятанной внутрь стеклянной сферы розочки ручки переключения передач.
– Это вон мне брательник подогнал кассету, – кивнул он на сидевшего справа парня лет двадцати пяти.
– А мне подруга дала послушать, а я на своём магнитофоне переписал, – успел сказать «брательник», прежде чем машина тронулась.
– Ты чего встал посреди дороги, осёл?!
Это уже в мой адрес выразился водитель бортового ГАЗа, едва не упёршись в меня передним бампером. Я быстро, прежде чем меня переедут и физически, и морально, вернулся на тротуар. Шёл и думал, от кого могла произойти утечка? Запись была только у членов нашей группы, только у ребят из первого состава. Даже Саня и Гольдберг эту вещь, кажется, не слышали. Вот и думай, кто из троих подгадил. Если сами не сознаются – так и не узнаешь, не пыткой же выбивать показания. Либо устраивать расследование – хватать за конец цепочки и идти к её началу. Но я же не мент, а просить Козырева…
Хм, как же я забыл, ведь запись ещё была у Инги! Но не устраивать же ей допрос. Хотя можно в принципе как бы между делом обмолвиться, что вот, слышал из машины, интересно, кто им эту запись подогнал?
Так, ладно, пора двигать на киностудию. Ух, волнительно как-то… Надо было к Ростоцкому напроситься, посмотреть хотя бы, что там получилось, прежде чем на прокатную комиссию идти. Однако, чего уж, теперь и заценим, что там у знаменитого режиссёра получилось.
На улицу Эйзенштейна я прибыл, как и обещал Корн, за полчаса до начала сдачи фильма. Ольга Васильевна лично меня встретила на вахте и провела в зал, где должны были состояться присмотр и обсуждение.
Пока шли, она мне успела шепнуть, что в составе комиссии восемь человек, возглавлял её заведующий отделом кинофикации при Министерстве культуры РСФСР некто Вениамин Викторович Злобин.
– Не знаю, повезло нам или нет, этот Злобин – чиновник до мозга костей, – добавила она. – Своего мнения почти не имеет, будет ориентироваться на высказывания членов комиссии.
А в комиссии ещё семь человек, и среди них имена! Например, режиссёр Георгий Данелия, уже снявший своего «Афоню» и принявший непосредственное участие в создании «Джентльменов удачи». Снимет ли «Кин-дза-дза» – ещё неизвестно, но имя в кинематографе он уже успел себе создать. Актёр Георгий Жжёнов, который либо снимается, либо уже отснялся в фильме-катастрофе «Экипаж». Его премьера должна была вроде бы состояться в следующем году. Во всяком случае, в моей истории было так. Кстати, необъяснимым образом я этот фильм ни разу толком не смотрел. Почему-то он интуитивно вызывал у меня… Не то что отторжение, но какое-то внутреннее неприятие, хотя, наверное, это одно и то же. Может быть, отчасти потому, что в одной из главных ролей снялась (вернее, снимется) Александра Яковлева. Опять же из-за неё и страшненькой, дебильноватого вида девочки в роли Нины, распевающей голосом Долиной про три белых коня, я невзлюбил фильм «Чародеи». Объяснить это логично нельзя, это на уровне подсознания, а оно порой способно на непредсказуемые выходки.
Что по остальным членам комиссии, то в неё входили ещё какой-то режиссёр с киностудии Горького, чья фамилия у меня тут же вылетела из головы, критик-искусствовед, генерал-майор артиллерии в отставке, главный редактор «Комсомольской правды» Валерий Ганичев. И я ничуть не удивился, увидев среди присутствующих директора Центральной киностудии детских и юношеских фильмов имени М. Горького. Василия Кузьмича Бобрикова.
Ну и основная часть съёмочной группы расположилась в зале позади членов комиссии. Ростоцкий, Корн, главный оператор – а это был не кто иной, как Пёрт Катаев, снявший когда-то «Семнадцать мгновений весны», художник-постановщик, консультант фильма – престарелый генерал-лейтенант артиллерии, который, как оказалось, знаком с генерал-майором из комиссии, они крепко обнялись перед показом… Композитор Дашкевич тоже прибыл, сидел, нервно кусая губы. Ну и я, естественно, как автор сценария. Из актёров присутствовали Харатьян, Борис Щербаков, сыгравший в фильме того самого лейтенанта-артиллериста, которого первым встретил, провалившись в прошлое, герой моего романа, Регимантас Адомайтис, сыгравший коменданта концлагеря, и Евгений Матвеев. Последнему досталась роль командира партизанского отряда, куда попал Витя Фомин, бежав из фашистского плена.