"Фантастика 2025-20. Компиляция. Книги 1-25 (СИ)
— Красивый был у меня дедушка, жаль, я его не застала, — вздохнула девушка. — Кстати, меня Айгуль зовут. По-казахски «ай» значит луна, а «гуль» по-таджикски — цветок. Всё вместе — лунный цветок.
— А я Максим. В переводе с латыни — величайший.
— Тоже красивое имя… А ты если в Алма-Ате будешь, приходи в гости, мы на Ботаническом бульваре живём, дом 17, квартира 18. Легко запомнить — 17 и 18, — улыбнулась она, демонстрируя жемчужные зубки.
Хм, если её приодеть, чуть накрасить, причёску нормальную вместо этих косичек — так вполне ничего девчушка получится. Блин, опять я за старое…
— Ну и ты, будешь в Пензе. заходи на улицу Карла Маркса… Нет, уже другой адрес, мы скоро переезжаем. Московская-86, квартира 31, — говорю я, уверенный, что ни я к ним, ни она к нам никогда не приедем.
После этого Айгуль наконец-то оставляет меня в покое, переключившись на свою бабушку. Я дремлю под монотонный бубнёж экскурсовода, просыпаясь, только когда автобус останавливается на Воробьёвых горах и нам предлагают полюбоваться видом на стадион имени Ленина, известный просто как «Лужники».
Через два с половиной года на нём состоится церемония открытия XXII Летней Олимпиады. Игр, которые США и их союзники подвергнут бойкоту, так как СССР откажется к тому времени вывести свои войска из Афганистана. Олимпиада всё равно состоится, но без участия западных суперзвезд. А через четыре года прилетит «ответка» — наши спортсмены проигнорируют Олимпиаду в Лос-Анджелесе. А все эти «Игры Доброй воли» — не более чем жалкая пародия на Олимпийские Игры. Целое поколение западных и советских спортсменов, ставших заложниками политических игр, так и не получат свои олимпийские медали. Вот вам и ещё один повод попытаться предотвратить участие СССР в афганском конфликте.
Пока все любовались видами «Лужников», я любовался фотосессией, главной героиней которой была не кто иная, как Алла Пугачёва. Действо происходило метрах в семидесяти от нашей группы, певица была одета в шубку выше колен и сапоги на относительно высоком, но устойчивом каблуке, скорее демисезонные, чем зимние. Фотосъёмкой занимался невысокий тип в пальто, там же рядом топтался ещё один мужик, лет около сорока на вид, в короткой дублёнке и норковой шапке. Редкие прохожие оборачивались, кто-то узнавал будущую Примадонну, задерживался, но мужик в дублёнке тут же с грозным видом начинал размахивать руками, наверное, требуя от посторонних не мешать съёмкам.
Я всё же не выдержал, незаметно отделился от нашей группы и приблизился к месту фотосессии, остановившись метрах в двадцати. Ещё не такая располневшая, к которой все привыкли впоследствии, Алла Борисовна раз за разом меняла позы, позируя фотографу, живчиком крутившегося вокруг неё.
Я подошёл ещё поближе, непроизвольно напевая под нос «Миллион алых роз». Тут и «норковая шапка» обратил на меня внимание:
— Эй, парень, нечего тут тереться, давай проходи!
Тут меня что-то и торкнуло. Проблема с моим языком, который зачастую опережал мыслительный процесс, дала в очередной раз о себе знать.
— А может, у меня для Аллы Борисовны песня есть, шлягер, с которым она будет блистать на следующей «Песне года»?
— Что? Шлягер?! — хохотнул мужик. — Тебе сколько лет-то, композитор?
— Причём здесь возраст? Моцарт, например, в пять лет уже сочинял пьесы.
— Ну ты и сравнил… Вася Пупкин из Урюпинска и Моцарт!
— Ну, во-первых, не Вася Пупкин, а Максим Варченко, а во-вторых, не из Урюпинска, а из Пензы. Хотя для вас, наверное, особой разницы нет.
— Ладно, парень, не обижайся, — примирительно сказал мужик, сообразив, видимо, что немного перегнул палку. — Может, ты и правда самородок? Что там у тебя, ноты с собой?
— Нот нет, — вздохнул я, — кто же знал, что вот так, случайно, встречу саму Аллу Пугачёву.
— Ну и о чём тогда говорить? Иди, парень, не мешай людям работать.
Тут мне стало по-настоящему обидно, и я, вместо того, чтобы купировать ситуацию и молча отвалить, выдал:
— Вообще-то я мог бы ноты с текстом и почтой прислать. Или от вас убудет?
— Ну ты и настырный…
Он смерил меня взглядом, потом полез во внутренний карман дублёнки, достал оттуда блокнот с карандашом, нацарапал что-то на листочке, вырвал его и протянул мне.
— Вот, пиши на этот адрес. Я по нему, правда, бываю раз в неделю, но почту читаю исправно. А теперь ступай, Максим Варченко, а то вон, кажется, тебе какая-то женщина машет.
И точно, мама меня звала, так как наша группа уже собиралась отбывать восвояси. Когда сели в автобус, рассказал о фотосессии Пугачёвой, которую из наших, что удивительно, никто не узнал, потом о разговоре с мужиком, показал записку с адресом, под которым стояли ФИО адресата: Стефанович А. Б. Понятно, муж Аллы Борисовны, он же режиссёр фильма «Женщина, которая поёт», в котором Пугачёва сыграет саму себя. Фильм, ечсли память не изменяет, выйдет в прокат год спустя.
Вечером в вагоне, едва только отчалили от перрона Казанского вокзала, по радио прогнали не что иное, как «Гимн железнодорожников». Сначала я даже не сообразил, что этот тот самый гимн, сбила с толку чужая аранжировка, какой не было даже на записи в телецентре у хора Гришина. Когда же я услышал слова куплета, улыбнулся маме:
— А вот и мой гимн, за который нам заплатили три тысячи.
Мама часто заморгала, всплеснула руками, заохала, чмокнула меня в лоб со словами: «Моё ты золотко!»… В общем, всеми возможными способами выразила обуревавшие её эмоции.
Дома батя, узнав, что мы подписали договор, предложил это дело отметить, но мама пригрозила скандалом, мол, и без того что-то частенько маячишь перед глазами подшофе. Скандалов отец не любил, как и все, пожалуй, представители сильного пола, поэтому предпочёл за лучшее забыть о своём предложении.
Честно говоря, по возвращении домой я разрывался между желанием выбросить записку от Стефановича в мусорное ведро и сесть писать ноты с текстом. Вернее, аккорды, так как ноты до сих пор так и не удосужился выучить. Да и к чему, когда у меня под рукой Валентин?! В общем, на следующий день я всё же решил, что упускать возможность поработать с Пугачёвой нельзя, будем считать, что эта встреча была уготована самой судьбой. Дальше встал вопрос, чем порадовать будущую Примадонну? Что-то из своих вещей отправлять я не рискнул бы, всё-таки обещал Стефановичу шлягер, а это прерогатива поп-музыки. Что же, вопреки своим убеждениям заимствовать у кого-то ещё ненаписанный хит? И снова душевные муки.
В эту ночь оно и случилось! В том смысле, что «ловец» снова появился, только наше свидание было намного короче. Мы вновь шли по траве над обрывом, и опять я видел лишь его ступни.
— Терзаешься? — словно бы с лёгкой усмешкой в голосе спросил он.
Почему-то я сразу понял, о чём речь, потому без обиняков ответил:
— Терзаюсь, дружище, и хочется, и колется. Сам себе обещал не воровать чужую интеллектуальную собственность, а вот, видишь, оказался на распутье.
— Так ты определись, чего всё-таки хочешь от своей второй жизни? Если тебя тревожат проблемы личного характера, то можно спокойно следовать своим моральным принципам, медленно продвигаясь к известности и повышению своего благосостояния. Лет через десять ты, пожалуй, кое-чего достигнешь, скорее всего через спорт или литературу, так как с музыкой у тебя не так всё радужно… Надеюсь, ты к критике относишься толерантно?
— Да уж говори, как есть.
— Ну а что тут говорить, не Джон Леннон ты и даже не Юрий Антонов, извини за такое сравнение. А ведь именно музыка — наиболее короткий и действенный путь к успеху.
— И что ты предлагаешь?
— Дело, конечно, твоё, но мой тебе совет — не мучь себя дилеммой с этой певичкой, бери любую понравившуюся песню и отправляй на адрес Стефановича. Поверь, одна песня может стоить десятков жизней солдат, которые погибнут на афганской войне.
— И как же это связано между собой?
Но ответа я не дождался, а вместо этого, как и в прошлый раз, проснулся весь в холодном поту, гадая, что это я сейчас во сне такое наблюдал: реальный диалог с «ловцом» или галлюцинация в результате умственного перенапряжения? А ведь ещё, кажется, хотел спросить совета, что мне делать с эссе, правильно ли я поступаю, что таким образом практически раскрываю свои карты?