Лекарь Империи 12 (СИ)

Кабинет главврача располагался на втором этаже административного крыла. Я шёл туда, и с каждым шагом предчувствие неприятностей становилось всё сильнее. Что-то подсказывало мне, что этот разговор не закончится ничем хорошим.
Когда я вошёл в приёмную, секретарша посмотрела на меня с выражением сочувствия. Это было плохим знаком.
— Проходите, Илья Григорьевич, — сказала она. — Вас ждут.
  
Я толкнул дверь кабинета и вошёл.
Анна Витальевна Кобрук сидела за своим массивным дубовым столом, и её лицо было напряжённым, замкнутым. Рядом с ней, в кресле для посетителей, сидел капитан Лапин в форме. Он встал при моём появлении и кивнул.
— Доброе утро, мастер Разумовский.
— Доброе утро, капитан, — я посмотрел на Кобрук. — Вы хотели меня видеть, Анна Витальевна?
— Присядь, Илья, — она указала на свободное кресло. — Разговор будет не из приятных.
Я сел, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Капитан Лапин откашлялся.
— Илья Григорьевич, я здесь с официальным визитом, — начал он. — По вчерашнему инциденту в квартире гражданина Орлова было возбуждено административное расследование. Стандартная процедура, когда имеет место применение силы и последующая госпитализация пострадавших.
— Я спасал жизнь, — сказал я ровным голосом. — Борис Жорин, сосед Орловых, пережил остановку сердца. Я проводил сердечно-лёгочную реанимацию.
— Это я понимаю, — Лапин кивнул. — И в своём рапорте я написал именно это. Но… — он замялся, — моё начальство хочет убедиться, что ваши действия не стали причиной этой остановки сердца. Что вы не спровоцировали приступ своим… вмешательством.
— Это абсурд, — вырвалось у меня.
— Возможно, — Лапин развёл руками. — Но процедура есть процедура.
Кобрук подняла руку, останавливая наш диалог.
— Это не всё, Илья. — Её голос был жёстким, официальным. — Мастер Гаранин, заведующий неврологическим отделением, подал на тебя две официальные жалобы. Первая за нарушение протоколов ведения реанимационных пациентов. Вторая за необоснованный риск для пациента и дачу ложных надежд его семье.
Я стиснул зубы, но промолчал. Гаранин. Старый индюк решил отомстить за то, что я посмел с ним не согласиться.
— А час назад, — Кобрук сделала паузу, и я видел, как ей тяжело произносить следующие слова, — в полицию поступило заявление от жены Жорина. Зинаиды Петровны. Она пришла в себя от шока и теперь утверждает, что ты напал на её мужа. Что твои действия спровоцировали у него сердечный приступ. Что ты избил его и поэтому он теперь в коме.
Зинаида. Та самая женщина, которая помогала Веронике, которая благодарила меня, которая смотрела мне вслед с надеждой. Она написала на меня заявление. Обвинила меня в нападении.
Мир вокруг меня словно замер на секунду.
— Илья, — голос Кобрук стал мягче, — я знаю тебя. Я верю тебе. Я знаю, что ты сделал всё возможное, чтобы спасти этого человека. Но… — она сделала глубокий вдох, — юридически ситуация патовая. У нас есть жалобы от заведующего отделением, есть заявление от родственницы пациента, есть полицейское расследование.
Она посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде я увидел искреннее сожаление.
— С подачи капитана Лапина и во избежание конфликта интересов, я вынуждена официально отстранить тебя от ведения пациента Бориса Ивановича Жорина до окончания расследования.
Слова упали в тишину кабинета, как камни в воду.
— Анна Витальевна… — начал я, но она подняла руку, останавливая меня.
— Это не обсуждается, Илья. Это приказ. Ты можешь продолжать работать в больнице, вести других пациентов, но к Жорину ты не подходишь. Ни под каким предлогом. Его лечение будет вести… — она заглянула в бумаги на столе, — Мастер Гаранин. Как заведующий профильным отделением.
Гаранин. Человек, который считает Бореньку овощем. Человек, который уверен, что бороться бесполезно. Человек, который будет просто поддерживать витальные функции, пока семья не согласится отключить аппаратуру.
Я спас человека. Я вытащил его с того света.
А теперь мне не давали закончить свою работу.
  
Глава 9
 
Я сидел в кресле, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения, протеста, желания вскочить и начать доказывать свою правоту.
Но в тот момент, когда я уже открыл рот, чтобы возразить, я поймал взгляд Анны Витальевны.
Это был быстрый взгляд, почти незаметный. Человек, не привыкший читать людей, не обратил бы на него внимания. Но я провёл достаточно времени в операционных и реанимациях, чтобы научиться понимать невербальные сигналы.
И в этом взгляде я прочитал не приказ начальника подчинённому, а просьбу союзника. «Подыграй мне. Не создавай проблем сейчас. Доверься».
Я закрыл рот и едва уловимо кивнул.
— Как прикажете, Анна Витальевна, — произнёс я ровным голосом, стараясь, чтобы моё лицо не выдало бурю эмоций, которая бушевала внутри.
Капитан Лапин, который всё это время напряжённо наблюдал за мной, словно ожидая взрыва, заметно расслабился. Его плечи опустились, морщины на лбу разгладились.
Он явно был доволен тем, что формальности соблюдены, что закон торжествует, что никому не придётся составлять протоколы о неповиновении должностному лицу или ещё какую-нибудь бюрократическую ерунду.
— Ну вот и славно, — он поднялся с кресла и одёрнул китель. — Я рад, что мы все понимаем друг друга. Мастер Разумовский, Анна Витальевна, не буду больше отнимать ваше время.
Он направился к двери, но на полпути остановился и обернулся ко мне. Потом подошёл ближе и заговорил тихо, почти шёпотом, так, чтобы Кобрук не слышала.
— Держись, лекарь. Лично я ни на секунду не сомневаюсь, что ты сделал всё правильно. Я видел, как ты качал этого мужика в полицейской машине. Видел твои глаза. Так не смотрят люди, которые хотят кому-то навредить. Но… — он развёл руками, — бумага есть бумага. Заявление есть заявление. Мне нужно провести расследование, опросить свидетелей, собрать доказательства. Просто дай нам время разобраться. Неделю, может, две. И всё встанет на свои места.
Он протянул мне руку, и я пожал её. Крепкое, честное рукопожатие человека, который делает свою работу, даже если она ему не нравится.
— Удачи, капитан, — сказал я.
— И тебе, лекарь. И тебе.
Дверь за ним закрылась с мягким щелчком.
Несколько секунд после ухода Лапина мы с Кобрук сидели в полной тишине. Потом она с шумом выдохнула, откинулась в кресле и полезла в ящик стола. Достала пачку сигарет и зажигалку.
— Не возражаешь? — спросила она, уже прикуривая.
Я покачал головой. Формально курить в кабинете было запрещено, но кто я такой, чтобы указывать главврачу, что ей делать в собственном кабинете? Тем более когда вытаскивали Шаповалова, она тут уже все прокурила.
Она затянулась глубоко, с видимым наслаждением, и выпустила струю дыма в потолок. Её лицо разом постарело лет на десять. Только сейчас я заметил, насколько она устала.
Тёмные круги под глазами, мелкие морщинки в уголках губ, седые пряди в тщательно уложенных волосах. Должность главврача съедала её изнутри, день за днём, кризис за кризисом.
— Спасибо, Илья, — сказала она наконец. — Спасибо, что не стал устраивать сцен. Этот капитан Лапин, он в целом порядочный мужик, я наводила справки. Но зануда, каких поискать. Всё утро зудел над ухом. «Отстраните его, Анна Витальевна, по закону положено. Если не отстраните, я буду вынужден доложить прокурору о соучастии в сокрытии правонарушения», — она передразнила его голос. По тембру получилось довольно похоже. — У меня просто не было выбора, понимаешь? Заявление от жены пострадавшего, жалоба от заведующего отделением. Это формальный повод для прокурорской проверки всей больницы. А у нас и так хватает скелетов в шкафах, поверь мне.
  
Я слушал и смотрел на неё, пытаясь понять, что она на самом деле думает. С одной стороны, она была моим союзником. Она верила мне, она хотела, чтобы я продолжал работу. С другой стороны, она была бюрократом до мозга костей. Её первая реакция на любую проблему была не «как решить», а «как защитить систему». Как защитить больницу, свою должность, свою репутацию.