Двадцатые (СИ)

Но во всем остальном – да делай ты что хочешь, мужик. Гуляй, дыши носом, лови гусей – не до тебя сейчас!
Ранние двадцатые, как и ранние девяностые – это очень голодное и очень нескучное время. Не все, разумеется, были расположены к этому веселью, но куда ж ты денешься? Времена, простите, не выбирают. Веселись, раз уж выпало на долю.
Все и веселились – истово, до надсаживания глотки, до хрипоты.
Ранние двадцатые были временем бурных споров, дискуссий и исканий. Во всем – от театра до политики.
Красная площадь в 1920-е годы. Фото А. Завенягина.
Московская горная академия в стороне не оставалась. После того, как Артемьев не вернулся из загранкомандировки, в здании на Калужской началось длительное и бравурное шоу под названием «Выборы ректора».
Дело в том, что в то время существовала автономия высшей школы. И ректоров не назначали, а избирали – сложным способом, и от двух курий: профессорско-преподавательской и студенческой.
Я не знаю, что происходило в преподавательской среде, а вот студенты воспоминания оставили – все тот же неутомимый летописец Емельянов-Ядерщик. И, судя по его воспоминаниями, это была славная битва!
Здесь стоить уяснить следующее. Среди студентов, которых я вам показывал в предыдущей главе, людей, подобных моим героям, было немного. Убежденные большевики, прошедшие Гражданскую, вовсе не составляли большинство среди студентов Московской горной академии. Спору нет, взявшая власть партия с удовольствием отправила бы учиться всех своих сторонников, но этому препятствовал один непреодолимый барьер – базовое образование.
Очень немногие из «волчат Революции» могли похвастаться знаниями в пределах гимназического курса, поэтому большинство молодых ветеранов Гражданской учились не в академиях, а на различных рабфаках, где в них в пожарном порядке вбивали знания. А в академии… В академии учились большей частью дети представителей среднего класса, а то и «бывших».
Как признавался Василий Емельянов: «Партийная организация в Горной академии была небольшой. Среди студенчества были бывшие члены других политических партий. Мы знали, что студент Зильберблат был меньшевиком, студент Овечкин симпатизировал анархистам и в спорах нередко апеллировал к Михаилу Бакунину. Кое-кто из беспартийных студентов с явной враждебностью относился ко многим мероприятиям партии и правительства. Некоторые из них и не скрывали этого. На вопрос в анкете «Ваше отношение к Советской власти» (были такие вопросы в анкетах того времени) – студент Солнцев писал: «Советской власти не сочувствую, но как специалист работать буду».
А Завенягин, к примеру, на этот же вопрос ответил: «Готов лечь костьми».
Студенты Горной академии формируют колонну демонстрантов. 7 ноября 1924 года.
Но вернемся к выборам ректора. Партийные студенты поддержали кандидатуру Ивана Губкина, вступившего в партию в 1921 году. Но неожиданно для себя коммунисты столкнулись с сопротивлением «антипартийной группы». Или, как заметил в мемуарах Емельянов, «группа реакционно настроенных студентов во что бы то ни стало хотела провалить кандидатуру Губкина».
Признаюсь честно – для меня как для историка едва ли не самым сложным квестом при написании этой книги стала попытка дознаться – а кто же был соперником Губкина на тех самых выборах?
Я рылся долго, упорно… и безрезультатно. И вот когда я уже почти опустил руки, я случайно нашел ответ. Знаете где? В ноябрьском номере журнала «Высшая школа» за 1937 год.
Там, между заметкой о том, что в Ленинградском индустриальном институте «банда врагов народа безнаказанно орудовала в течение долгого времени и нанесла ущерб на важнейших участках работы» и статьей профессора И.Г. Шарабрина «Науку трудящимся дал Великий Октябрь» располагался большой материал о Московском горном институте под названием «Созданный декретом Ленина».
 
И там-то черным по белому было набрано неиспользуемым сегодня шрифтом:
Интересно вспомнить, что вокруг кандидатуры И. М. Губкина на должность ректора разгорелась классовая борьба. По положению в то время ректора избирало общее собрание. Фигурировали две кандидатуры: некий Ишаев, преподаватель, бывший владелец завода, и Губкин. Собрание раскололось на два лагеря: непролетарская прослойка отстаивала Ишаева, пролетарская — члена партии И. М. Губкина. По признанию очевидцев, дело дошло чуть ли не до рукопашной схватки. В конце-концов (после ряда собраний) был выбран чл. РКП(б) Иван Михайлович Губкин — ныне вице-президент Академии Наук СССР.
Ассирийскую фамилию Ишоева предсказуемо переврали, но упоминание о владении заводом не оставила сомнений – за место ректора соперничали именно те два человека, которым Артемьев был готов передать распоряжение финансовыми потоками, то есть, по сути – управление Академией.
Ну а Емельянов в подробностях рассказывает и о том, каким же образом «партийной группе» удалось одолеть «антипартийную» при исходном равенстве сил.
Они просто сделали ставку на пролетариат, и обратились за помощью к штейгерам. Не пугайтесь незнакомого слова, этот термин уже в те времена был архаичным. Штейгерами раньше называли горных мастеров, техников, ведавший рудничными работами.
Дело в том, что Горная академия давала не только высшее образование. При Академии работали курсы, на которых готовили специалистов профильных рабочих специальностей: буровых мастеров, горных десятников, литейных мастеров, горных рабочих и штейгеров. Учились там, в основном, молодые шахтеры из Донбасса и было их довольно много – общей численностью более ста человек.
Вот эту вот «рабочую косточку» и привели мои герои на очередное собрание по выбору ректора. Ну а дальше – слово Василию Емельянову:
Увидев штейгеров, группа студентов, подстрекаемая Зильберблатом, подняла шум. Раздались их возмущенные голоса:
– Удалить со студенческого собрания всех посторонних!
– Кто это посторонние? – спросил, поднимаясь с места и оглядывая крикунов, шахтер с курсов, огромного роста, с кулачищами, как кувалды. – Это вы здесь посторонние. А мы – хозяева.
Шум и перебранка не позволяли приступить к голосованию.
Когда Зильберблат увидел, что большинство голосует за Губкина, он крикнул: «Нам здесь делать нечего – мы не можем признать эти выборы действительными. Я предлагаю покинуть аудиторию».
И его группа под шум, смех и острые реплики ушла с собрания.
Губкин был избран ректором.
 Основатели 
Губкин был избран ректором, и в Московской горной академии как-то сам собой закончился первый этап ее существования.
Пятеро учредителей-основателей, как пел Визбор, «как-то все разбрелись». Циглер уволился и уехал в Петроград, Федоровский и Ключанский находились в командировке в Германии, Артемьев стал невозвращенцем, а немногим позже ровно тот же кунштюк повторил и последний из учредителей – металлург Яков Яковлевич Энслен.
Он выбил себе командировку в Германию и остался там навсегда. Последняя пометка в его личном деле в МГА сообщает о том, что из командировки Яков Яковлевич не вернулся, по этой причине он исключен из списков преподавателей Академии.
Зато в адресной книге Берлина (Berliner Adreßbuch) появляется профессор и дипломированный инженер Jacob Enßlen, живший сначала на Корнелиусштрассе, 13, а потом на Гаштайнер Штрассе, 11. Последний раз о нем упоминается в 1943 году, во время страшной войны на уничтожение между его бывшей и нынешней Родинами. Дальнейшая его судьба неизвестна.