Земля обетованная

Я знал, что при всем торжестве и оптимизме, витавшем в воздухе, переходный период в Египте был лишь началом борьбы за душу арабского мира — борьбы, исход которой был далеко не однозначен. Я вспомнил разговор с Мохаммедом бен Заидом, наследным принцем Абу-Даби и фактическим правителем Объединенных Арабских Эмиратов, который состоялся сразу после того, как я призвал Мубарака уйти в отставку. Молодой, искушенный, близкий к саудовцам и, возможно, самый умный лидер в Персидском заливе, МБЗ, как мы его называли, не стеснялся в выражениях, описывая, как эта новость была воспринята в регионе.
МБЗ сказал мне, что за заявлениями США по Египту внимательно следят в Персидском заливе, и тревога растет. Что произойдет, если протестующие в Бахрейне потребуют отставки короля Хамада? Выступили бы Соединенные Штаты с таким же заявлением, как и по Египту?
Я сказал ему, что надеюсь работать с ним и другими, чтобы избежать необходимости выбирать между "Братьями-мусульманами" и потенциально жестокими столкновениями между правительствами и их народом.
"Публичное послание не влияет на Мубарака, понимаете, но оно влияет на регион", — сказал мне МБЗ. Он предположил, что если Египет рухнет и власть захватят "Братья-мусульмане", то падут еще восемь арабских лидеров, поэтому он критически отнесся к моему заявлению. "Это показывает, — сказал он, — что Соединенные Штаты не являются партнером, на которого мы можем положиться в долгосрочной перспективе".
Его голос был спокойным и холодным. Я понял, что это была не столько мольба о помощи, сколько предупреждение. Что бы ни случилось с Мубараком, старый порядок не собирался уступать власть без боя.
После отставки Мубарака антиправительственные демонстрации в других странах только увеличились в масштабах и интенсивности, поскольку все больше людей верили, что перемены возможны. Нескольким режимам удалось провести хотя бы символические реформы в ответ на требования протестующих, избежав при этом значительного кровопролития или потрясений: Алжир отменил девятнадцатилетний закон о чрезвычайном положении, король Марокко провел конституционные реформы, скромно увеличившие власть избранного парламента страны, а монарх Иордании вскоре сделает то же самое. Но для многих арабских правителей главным уроком Египта стала необходимость систематического, безжалостного подавления протестов — независимо от того, сколько насилия это может потребовать, и независимо от того, какую международную критику могут вызвать такие подавления.
Двумя странами, в которых наблюдалось самое жестокое насилие, были Сирия и Бахрейн, где религиозные разногласия были высоки, а привилегированные меньшинства управляли большим и обиженным большинством. В Сирии арест и пытки пятнадцати школьников, которые в марте 2011 года нанесли антиправительственные граффити на городские стены, вызвали масштабные протесты против режима президента Башара аль-Асада, в котором доминируют шииты-алавиты, во многих суннитских общинах страны. После того, как слезоточивый газ, водометы, избиения и массовые аресты не смогли подавить демонстрации, силы безопасности Асада приступили к полномасштабным военным операциям в нескольких городах, с применением боевого оружия, танков и обысков в домах. Тем временем, как и предсказывал МБЗ, в небольшом островном государстве Бахрейн, в столице Манаме прошли огромные, в основном шиитские демонстрации против правительства короля Хамада бин Исы бин Салмана аль-Халифы, и правительство Бахрейна ответило силой, убив десятки демонстрантов и ранив сотни других. Когда возмущение жестокостью полиции привело к еще большим демонстрациям, осажденный Хамад пошел дальше, предприняв беспрецедентный шаг — пригласил вооруженные подразделения саудовской и эмиратской армий для помощи в подавлении своих граждан.
Я и моя команда часами размышляли о том, как Соединенные Штаты могут повлиять на события в Сирии и Бахрейне. Наши возможности были до боли ограничены. Сирия была давним противником Соединенных Штатов, историческим союзником России и Ирана, а также сторонником "Хезболлы". Без экономических, военных или дипломатических рычагов, которые мы имели в Египте, официальные осуждения режима Асада (и позднее введение эмбарго США) не имели реального эффекта, и Асад мог рассчитывать на то, что Россия наложит вето на любые наши усилия по введению международных санкций через Совет Безопасности ООН. В случае с Бахрейном у нас была противоположная проблема: эта страна была давним союзником США и принимала у себя Пятый флот ВМС США. Эти отношения позволили нам в частном порядке оказать давление на Хамада и его министров, чтобы они частично ответили на требования протестующих и сдержали насилие со стороны полиции. Тем не менее, правящий истеблишмент Бахрейна рассматривал протестующих как врагов, находящихся под иранским влиянием, которых необходимо сдерживать. В сотрудничестве с саудовцами и эмиратцами бахрейнский режим собирался заставить нас сделать выбор, и все понимали, что когда дело дойдет до драки, мы не сможем позволить себе рисковать нашим стратегическим положением на Ближнем Востоке, разорвав отношения с тремя странами Персидского залива.
 
В 2011 году никто не ставил под сомнение наше ограниченное влияние в Сирии — это будет позже. Но несмотря на многочисленные заявления моей администрации, осуждающие насилие в Бахрейне и усилия по налаживанию диалога между правительством и более умеренными лидерами шиитской оппозиции, наша неспособность порвать с Хамадом — особенно в свете нашей позиции по отношению к Мубараку — подверглась жесткой критике. У меня не было элегантного способа объяснить очевидную непоследовательность, кроме как признать, что мир беспорядочен; что при проведении внешней политики я должен постоянно балансировать между конкурирующими интересами, интересами, сформированными выбором предыдущих администраций и обстоятельствами момента; и что то, что я не могу в каждом случае возвысить нашу программу по правам человека над другими соображениями, не означает, что я не должен пытаться делать то, что могу, когда могу, для продвижения того, что я считаю высшими ценностями Америки. Но что, если правительство начинает массово убивать не сотни своих граждан, а тысячи, и у Соединенных Штатов есть возможность остановить это? Что тогда?
На протяжении сорока двух лет Муаммар Каддафи правил Ливией с жестокостью, которая даже по меркам его коллег-диктаторов переходила в безумие. Склонный к ярким жестам, бессвязным разглагольствованиям и странному поведению (в преддверии заседаний ГА ООН в Нью-Йорке в 2009 году он пытался получить разрешение на возведение массивной бедуинской палатки посреди Центрального парка для себя и своей свиты), он, тем не менее, был безжалостно эффективен в подавлении инакомыслия в своей стране, используя комбинацию тайной полиции, сил безопасности и спонсируемых государством военизированных формирований для тюрем, пыток и убийств всех, кто осмеливался выступать против него. На протяжении 1980-х годов его правительство также было одним из ведущих государственных спонсоров терроризма во всем мире, способствуя таким ужасным атакам, как взрыв самолета Pan Am Flight 103 в 1988 году, в результате которого погибли граждане 211 стран, включая 189 американцев. Совсем недавно Каддафи пытался окутать себя плащом респектабельности, прекратив поддержку международного терроризма и ликвидировав свою зарождающуюся ядерную программу (что заставило западные страны, включая США, возобновить дипломатические отношения). Но внутри самой Ливии ничего не изменилось.
Менее чем через неделю после ухода Мубарака от власти в Египте силы безопасности Каддафи открыли огонь по большой группе гражданских лиц, которые собрались, чтобы выразить протест против ареста адвоката по правам человека. В течение нескольких дней протесты распространились, и более ста человек были убиты. Неделю спустя большая часть страны была охвачена открытым восстанием, а силы противников Каддафи взяли под контроль Бенгази, второй по величине город Ливии. Ливийские дипломаты и бывшие лоялисты, включая посла страны в ООН, начали дезертировать, призывая международное сообщество прийти на помощь ливийскому народу. Обвинив протестующих в том, что они являются прикрытием для Аль-Каиды, Каддафи развязал кампанию террора, объявив: "Все будет гореть". К началу марта число погибших возросло до тысячи человек.