Земля обетованная

Более того, власть Путина не основывалась на простом принуждении. Он был по-настоящему популярен (его рейтинг одобрения на родине редко опускался ниже 60 процентов). Эта популярность коренилась в старомодном национализме — обещании вернуть России-матушке былую славу, снять чувство разрухи и унижения, которое многие россияне испытывали на протяжении двух предыдущих десятилетий.
Путин смог реализовать это видение, потому что он сам пережил эти потрясения. Родившись в семье без связей и привилегий, он методично поднимался по советской лестнице — служба в Красной Армии, изучение права в Ленинградском государственном университете, карьера в КГБ. После многих лет верной и эффективной службы государству он добился скромного положения и респектабельности, но увидел, как система, которой он посвятил свою жизнь, рухнула в одночасье после падения Берлинской стены в 1989 году. (В то время он служил в КГБ в Дрездене, Восточная Германия, и, по сообщениям, провел следующие несколько дней, пытаясь уничтожить документы и стоя на страже от возможных мародеров). Он быстро переключился на формирующуюся постсоветскую реальность, связав себя с демократическим реформатором Анатолием Собчаком, наставником с юридического факультета, который стал мэром Санкт-Петербурга. Перейдя в национальную политику, Путин с головокружительной скоростью продвигался по служебной лестнице ельцинской администрации, используя свою власть на различных постах, включая пост директора ФСБ для того, чтобы находить союзников, оказывать услуги, собирать секреты и обходить соперников. Ельцин назначил Путина премьер-министром в августе 1999 года, а спустя четыре месяца, одержимый коррупционными скандалами, плохим здоровьем, легендарной проблемой пьянства и катастрофической экономической бесхозяйственностью, удивил всех, освободив свой пост. Это сделало Путина, которому тогда было сорок семь лет, исполняющим обязанности президента России и дало ему фору, необходимую для избрания на полный президентский срок три месяца спустя. (Одним из первых действий Путина было полное помилование Ельцина за любые проступки).
В руках проницательных и безжалостных людей хаос оказался настоящим подарком. Но то ли из инстинкта, то ли из расчета, Путин также понимал стремление российского общества к порядку. Хотя мало кто был заинтересован в возвращении к временам колхозов и пустых полок магазинов, они были усталыми и напуганными и возмущались теми — как внутри страны, так и за рубежом — кто, как им казалось, воспользовался слабостью Ельцина. Они предпочитали сильную руку, которую Путин был очень рад предоставить.
Он подтвердил российский контроль над преимущественно мусульманской провинцией Чечня, не извиняясь за то, что жестокая террористическая тактика сепаратистских повстанцев там сочетается с неослабевающим военным насилием. Он возродил советские полномочия по слежке во имя обеспечения безопасности народа. Когда демократические активисты бросили вызов автократическим тенденциям Путина, он назвал их инструментами Запада. Он воскресил докоммунистические и даже коммунистические символы и принял давно подавляемую Русскую православную церковь. Любящий показушные проекты общественных работ, он добивался дико дорогих зрелищ, включая заявку на проведение зимних Олимпийских игр в летнем курортном городе Сочи. С привередливостью подростка в Instagram, он курировал постоянный поток фотосессий, создавая почти сатирический образ мужской силы (Путин скачет на лошади без рубашки, Путин играет в хоккей), одновременно исповедуя непринужденный шовинизм и гомофобию, и настаивая на том, что российские ценности заражены иностранными элементами. Все, что делал Путин, способствовало распространению информации о том, что под его твердым, отеческим руководством Россия вновь обрела свой дух.
У Путина была только одна проблема: Россия больше не была сверхдержавой. Несмотря на наличие ядерного арсенала, уступающего только нашему собственному, Россия не имела обширной сети союзов и баз, которые позволяли Соединенным Штатам проецировать свою военную мощь на весь мир. Экономика России по-прежнему была меньше, чем у Италии, Канады и Бразилии, и почти полностью зависела от экспорта нефти, газа, минералов и оружия. Элитные торговые кварталы Москвы свидетельствовали о превращении страны из дряхлой государственной экономики в экономику с растущим числом миллиардеров, но ущемленная жизнь простых россиян говорила о том, как мало это новое богатство просачивается вниз. Согласно различным международным показателям, уровни российской коррупции и неравенства соперничают с аналогичными показателями в некоторых развивающихся странах, а ожидаемая продолжительность жизни мужчин в 2009 году была ниже, чем в Бангладеш. Мало кто, если вообще кто-либо, из молодых африканцев, азиатов или латиноамериканцев обращался к России за вдохновением в борьбе за реформирование своих обществ, или чувствовал, что их воображение будоражат российские фильмы или музыка, или мечтал учиться там, а тем более иммигрировать. Лишенная своей идеологической основы, некогда блестящих обещаний рабочих объединиться, чтобы сбросить свои цепи, путинская Россия предстала как замкнутая и подозрительная по отношению к чужакам страна, которую, возможно, следует бояться, но не подражать ей.
 
Именно этот разрыв между правдой о современной России и настойчивым стремлением Путина сохранить ее статус сверхдержавы, как мне казалось, объясняет все более агрессивные внешние отношения страны. Большая часть гнева была направлена на нас: В своих публичных выступлениях Путин стал резко критиковать американскую политику. Когда инициативы, поддерживаемые США, поступали на рассмотрение Совета Безопасности ООН, он следил за тем, чтобы Россия блокировала их или смягчала, особенно все, что касалось прав человека. Еще более значимыми были усиливающиеся попытки Путина помешать бывшим странам советского блока, ныне независимым, вырваться из российской орбиты. Наши дипломаты регулярно получали жалобы от соседей России о случаях запугивания, экономического давления, кампаниях дезинформации, тайной предвыборной агитации, взносах в пользу пророссийских политических кандидатов или откровенном подкупе. В случае с Украиной имело место загадочное отравление Виктора Ющенко, активиста-реформатора, ставшего президентом, против которого выступала Москва. А затем, конечно, было вторжение в Грузию летом 2008 года.
Трудно было сказать, насколько далеко по этому опасному пути планирует зайти Россия. Путин больше не был президентом России: несмотря на доминирование в опросах, он решил соблюсти конституционный запрет на три срока подряд, поменявшись местами с Дмитрием Медведевым, своим бывшим заместителем, который после избрания президентом в 2008 году сразу же назначил Путина премьер-министром. Аналитики сходятся во мнении, что Медведев просто сохраняет президентское кресло теплым до 2012 года, когда Путин получит право баллотироваться снова. Тем не менее, решение Путина не просто уйти в отставку, но и продвинуть более молодого человека с репутацией относительно либерального и прозападного кандидата говорит о том, что он, по крайней мере, заботится о внешнем виде. Это даже давало возможность предположить, что Путин в конечном итоге оставит выборную должность и смирится с ролью посредника и старшего государственного деятеля, позволив новому поколению лидеров вернуть Россию на путь современной, законной демократии.
Все это было возможно, но маловероятно. Еще со времен царей историки отмечали склонность России с большим энтузиазмом перенимать новейшие европейские идеи — будь то представительное правление или современная бюрократия, свободные рынки или государственный социализм — но затем подчинять или отказываться от этих импортированных понятий в пользу старых, более жестких способов поддержания общественного порядка. В борьбе за российскую идентичность страх и фатализм обычно побеждали надежду и перемены. Это была вполне понятная реакция на тысячелетнюю историю монгольских нашествий, византийских интриг, великого голода, повсеместного крепостного права, необузданной тирании, бесчисленных восстаний, кровавых революций, разрушительных войн, многолетних осад, миллионов и миллионов убитых — и все это на холодном ландшафте, который ничего не прощал.