Земля обетованная

Как бы то ни было, любые перспективы скорого прорыва были уничтожены в июне 2009 года, когда кандидат от иранской оппозиции Мир-Хоссейн Мусави убедительно обвинил правительственных чиновников в фальсификации результатов голосования, чтобы помочь Ахмадинежаду переизбраться на второй президентский срок. Миллионы протестующих в Иране вышли на улицы, чтобы оспорить результаты выборов, положив начало самоописанному "Зеленому движению", которое стало одним из самых значительных внутренних вызовов исламскому государству со времен революции 1979 года.
Последовавшие за этим репрессии были безжалостными и быстрыми. Мусави и другие лидеры оппозиции были помещены под домашний арест. Мирных демонстрантов избивали, а многие были убиты. Однажды ночью, не выходя из дома, я просматривал сообщения о протестах в Интернете и увидел видео с молодой женщиной, которую застрелили на улице, по ее лицу растекалась паутина крови, когда она начала умирать, ее глаза с упреком смотрели вверх.
Это было тревожным напоминанием о цене, которую заплатили многие люди по всему миру за желание иметь право голоса в вопросах управления, и моим первым побуждением было выразить решительную поддержку демонстрантам. Но когда я собрал свою команду по национальной безопасности, наши эксперты по Ирану посоветовали воздержаться от такого шага. По их словам, любое мое заявление, скорее всего, приведет к обратному результату. Уже сейчас сторонники жесткого режима выдвигают версию о том, что за демонстрациями стоят иностранные агенты, а активисты внутри Ирана опасаются, что любые заявления в поддержку демонстраций со стороны правительства США будут использованы для дискредитации их движения. Я чувствовал себя обязанным прислушаться к этим предупреждениям и подписал серию пустых, бюрократических заявлений — "Мы продолжаем внимательно следить за ситуацией"; "Всеобщие права на собрания и свободу слова должны соблюдаться" — призывающих к мирному решению, отражающему волю иранского народа.
По мере эскалации насилия росло и мое осуждение. Тем не менее, такой пассивный подход меня не устраивал — и не только потому, что мне приходилось выслушивать вопли республиканцев о том, что я потворствую убийственному режиму. Я усвоил еще один сложный урок президентства: мое сердце теперь было сковано стратегическими соображениями и тактическим анализом, мои убеждения подвержены контринтуитивным аргументам; что на самом могущественном посту на земле у меня было меньше свободы говорить то, что я имею в виду, и действовать в соответствии с моими чувствами, чем в бытность сенатором или обычным гражданином, испытывающим отвращение при виде молодой женщины, застреленной своим собственным правительством.
Получив отпор в наших попытках начать диалог с Ираном, а страна погрузилась в хаос и дальнейшие репрессии, мы перешли ко второму шагу нашей стратегии нераспространения: мобилизации международного сообщества для применения жестких многосторонних экономических санкций, которые могли бы заставить Иран сесть за стол переговоров. Совет Безопасности ООН уже принял несколько резолюций, призывающих Иран прекратить деятельность по обогащению урана. Он также санкционировал ограниченные санкции против Ирана и сформировал группу под названием P5+1 — в нее вошли пять постоянных членов Совета Безопасности (США, Великобритания, Франция, Россия и Китай) плюс Германия — для встреч с иранскими официальными лицами в надежде заставить режим вернуться к соблюдению Договора о нераспространении ядерного оружия.
Проблема заключалась в том, что существующие санкции были слишком слабыми, чтобы оказать значительное влияние. Даже такие союзники США, как Германия, продолжали вести здоровый бизнес с Ираном, и почти все покупали его нефть. Администрация Буша в одностороннем порядке ввела дополнительные американские санкции, но они были в основном символическими, поскольку американским компаниям было запрещено вести бизнес с Ираном с 1995 года. При высоких ценах на нефть и растущей экономике Иран был более чем доволен, тем, что "пятерка+1" регулярно проводила переговоры, которые не дали ничего, кроме обязательства продолжать переговоры.
 
Чтобы привлечь внимание Ирана, нам пришлось бы убедить другие страны затянуть тиски. А это означало получить поддержку от пары мощных исторических противников, которые принципиально не любят санкции, имеют дружественные дипломатические и торговые отношения с Ираном и не доверяют намерениям США почти так же, как Тегеран.
В 1960-70-е годы, я был достаточно взрослым, чтобы помнить холодную войну как определяющую реальность международных отношений, силу, которая расколола Европу на две части, разжигала гонку ядерных вооружений и порождала опосредованные войны по всему миру. Она сформировала мое детское воображение: В школьных учебниках, газетах, шпионских романах и фильмах Советский Союз был страшным противником в борьбе между свободой и тиранией.
Я также принадлежал к поколению после Вьетнама, которое научилось подвергать сомнению собственное правительство и увидело, как — от роста маккартизма до поддержки режима апартеида в Южной Африке — мышление холодной войны часто приводило Америку к предательству своих идеалов. Это осознание не помешало мне поверить в то, что мы должны сдерживать распространение марксистского тоталитаризма. Но это заставило меня настороженно отнестись к представлению о том, что добро живет только на нашей стороне, а зло — на их, или что народ, породивший Толстого и Чайковского, по своей природе отличается от нас. Вместо этого зло советской системы показалось мне разновидностью более широкой человеческой трагедии: как абстрактные теории и жесткая ортодоксальность могут превратиться в репрессии. Как легко мы оправдываем моральный компромисс и отказываемся от своих свобод. Как власть может развращать, страх — усугублять, а язык — унижать. Я думал, что все это не относится только к Советам или коммунистам; это относится ко всем нам. Отважная борьба диссидентов за "железным занавесом" ощущалась как нечто единое с более масштабной борьбой за человеческое достоинство, происходящей в других странах мира — в том числе и в Америке.
Когда в середине 1980-х годов Михаил Горбачев занял пост генерального секретаря Коммунистической партии и начал осторожную либерализацию, известную как перестройка и гласность, я внимательно изучал происходящее, размышляя, не стало ли это сигналом к наступлению новой эры. И когда всего несколько лет спустя Берлинская стена пала, а демократические активисты внутри России привели к власти Бориса Ельцина, сместив старый коммунистический порядок и распустив Советский Союз, я счел это не просто победой Запада, а свидетельством силы мобилизованных граждан и предупреждением для деспотов во всем мире. Если потрясения, охватившие Россию в 1990-е годы — экономический крах, ничем не сдерживаемая коррупция, правый популизм, теневые олигархи — заставили меня задуматься, тем не менее, я не терял надежды, что после неизбежно трудного перехода к свободным рынкам и представительному правительству появится более справедливая, процветающая и свободная Россия.
К тому времени, когда я стал президентом, я в основном излечился от этого оптимизма. Правда, преемник Ельцина, Владимир Путин, пришедший к власти в 1999 году, заявлял, что не заинтересован в возвращении к марксизму-ленинизму ("ошибка", как он однажды назвал его). Он успешно стабилизировал экономику страны, во многом благодаря огромному росту доходов, вызванному ростом цен на нефть. Выборы теперь проводились в соответствии с российской конституцией, капиталисты были повсюду, простые россияне могли ездить за границу, а борцам за демократию, таким как шахматный мастер Гарри Каспаров, критика правительства не грозила немедленной отправкой в ГУЛАГ.
И все же с каждым годом пребывания Путина у власти новая Россия все больше походила на старую. Стало ясно, что рыночная экономика и периодические выборы могут идти рука об руку с "мягким авторитаризмом", который постоянно концентрировал власть в руках Путина и сокращал пространство для значимого инакомыслия. Олигархи, сотрудничавшие с Путиным, стали одними из самых богатых людей в мире. Те, кто порвал с Путиным, стали объектами различных уголовных преследований и лишились своих активов, а Каспаров в итоге провел несколько дней в тюрьме за руководство антипутинским маршем. Приспешники Путина получили контроль над основными СМИ страны, а на остальных было оказано давление, чтобы они обеспечили ему такое же дружественное освещение, какое государственные СМИ когда-то обеспечивали коммунистическим правителям. Независимые журналисты и общественные лидеры оказались под наблюдением ФСБ (современного воплощения КГБ), а в некоторых случаях были убиты.