Земля обетованная

Через девять дней после этого я прилетел в Осло, чтобы получить Нобелевскую премию мира. Образ этих молодых курсантов тяготил меня. Вместо того чтобы игнорировать противоречие между получением премии мира и расширением войны, я решил сделать его центральным элементом своей речи. С помощью Бена Родса и Саманты Пауэр я написал первый проект, опираясь на труды таких мыслителей, как Рейнхольд Нибур и Ганди, чтобы выстроить свою аргументацию: война одновременно ужасна и иногда необходима; примирение этих, казалось бы, противоречивых идей требует от сообщества наций выработки более высоких стандартов как для оправдания, так и для ведения войны; и что для предотвращения войны необходим справедливый мир, основанный на общей приверженности политической свободе, уважении прав человека и конкретных стратегиях расширения экономических возможностей по всему миру. Я закончил писать речь глубокой ночью на борту самолета Air Force One, когда Мишель спала в нашем салоне, а мои усталые глаза то и дело отрывались от страницы при виде призрачной луны над Атлантикой.
Как и все в Норвегии, Нобелевская церемония, проходившая в ярко освещенном зале на несколько сотен человек, была разумно строгой: было прекрасное выступление молодой джазовой исполнительницы Эсперансы Сполдинг, вступление главы Нобелевского комитета, а затем мое выступление, и все это уложилось примерно в девяносто минут. Сама речь была хорошо принята, даже некоторыми консервативными комментаторами, которые отметили мою готовность напомнить европейской аудитории о жертвах, принесенных американскими войсками в обеспечение десятилетий мира. В тот вечер Нобелевский комитет устроил ужин в мою честь, где я сидел рядом с королем Норвегии, любезным пожилым человеком, который рассказал мне о плавании по фьордам его страны. Моя сестра Майя, а также такие друзья, как Марти и Анита, прилетели, чтобы присоединиться к нам, и все выглядели очень изысканно, потягивая шампанское и жуя лося на гриле, а затем танцуя под удивительно хороший свинговый оркестр.
Но больше всего мне запомнилась сцена, которая произошла перед ужином в отеле. Мы с Мишель только закончили одеваться, когда Марвин постучал в дверь и попросил нас выглянуть в окно нашего четвертого этажа. Откинув шторы, мы увидели, что в ранних сумерках на узкой улице внизу собралось несколько тысяч человек. Каждый держал в руках одну зажженную свечу — традиционный городской способ выразить свою признательность лауреату премии мира того года. Это было волшебное зрелище, как будто с неба спустились звезды; и когда мы с Мишель наклонились, чтобы помахать рукой, ночной воздух бодрил наши щеки, толпа бурно аплодировала, я не мог не думать о ежедневных боях, которые продолжаются в Ираке и Афганистане, обо всей жестокости, страданиях и несправедливости, с которыми моя администрация едва начала бороться. Мысль о том, что я или любой другой человек может навести порядок в таком хаосе, казалась смехотворной; на каком-то уровне толпы внизу ликовали иллюзии. И все же в мерцании этих свечей я увидел нечто иное. Я увидел выражение духа миллионов людей по всему миру: американского солдата, стоящего на посту в Кандагаре, мать в Иране, обучающую свою дочь чтению, российского борца за демократию, набирающегося мужества для предстоящей демонстрации — всех тех, кто отказался от мысли, что жизнь может быть лучше, и что независимо от рисков и трудностей, они должны сыграть свою роль.
Что бы вы ни делали, этого будет недостаточно, — услышал я их голоса.
Все равно попробуйте.
  
ГЛАВА 19
 
Начинаю президентство, я обещал американцам иную внешнюю политику, чем та, которую мы проводили после 11 сентября. Ирак и Афганистан стали суровыми уроками того, как быстро сужаются возможности президента после начала войны. Я был полон решимости изменить определенный образ мышления, охвативший не только администрацию Буша, но и большую часть Вашингтона — образ мышления, который видел угрозы за каждым углом, испытывал извращенную гордость за односторонние действия и считал военные действия почти обычным средством решения внешнеполитических проблем. В нашем взаимодействии с другими странами мы стали упрямыми и недальновидными, неспособными к тяжелой, медленной работе по созданию коалиций и достижению консенсуса. Мы закрылись от других точек зрения. Я считал, что безопасность Америки зависит от укрепления наших союзов и международных институтов. Я рассматривал военные действия как инструмент последнего, а не первого средства.
 
Мы должны были управлять войнами, в которых участвовали. Но я также хотел проверить на практике эту более широкую веру в дипломатию.
Это началось с изменения тона. С самого начала моей администрации мы следили за тем, чтобы в каждом внешнеполитическом заявлении, исходящем из Белого дома, подчеркивалась важность международного сотрудничества и намерение Америки взаимодействовать с другими странами, большими и малыми, на основе взаимных интересов и уважения. Мы искали небольшие, но символические способы изменить политику — например, увеличить бюджет Государственного департамента на международные дела или избавить Соединенные Штаты от задолженности по взносам в ООН после нескольких лет, в течение которых администрация Буша и контролируемый республиканцами Конгресс задерживали определенные платежи.
В соответствии с поговоркой о том, что 80 процентов успеха — это вопрос явки, мы также стремились посетить те части света, которые были обделены вниманием администрации Буша, с ее всепоглощающим вниманием к терроризму и Ближнему Востоку. Хиллари, в частности, в тот первый год была вихрем, перепрыгивая с континента на континент так же упорно, как когда-то она вела президентскую кампанию. Видя, какой восторг вызывали ее визиты в зарубежных столицах, я чувствовал, что мое решение назначить ее главным дипломатом Америки оправдалось. Дело было не только в том, что мировые лидеры относились к ней как к равной. Куда бы она ни приезжала, общественность воспринимала ее присутствие в своей стране как знак того, что она действительно важна для нас.
"Если мы хотим, чтобы другие страны поддержали наши приоритеты, — сказал я своей команде СНБ, — мы не можем просто запугивать их. Мы должны показать им, что учитываем их точку зрения — или, по крайней мере, можем найти их на карте".
Быть известным. Быть услышанным. Признать свою уникальную личность и считать ее достойной. Это универсальное человеческое желание, думал я, одинаково верно как для наций и народов, так и для отдельных людей. Если я понимал эту основную истину лучше, чем некоторые из моих предшественников, то, возможно, потому что большую часть своего детства я провел за границей и имел семью в местах, которые долгое время считались "отсталыми" и "неразвитыми". А может быть, потому что, будучи афроамериканцем, я испытал на себе, каково это — не быть полностью замеченным в своей собственной стране.
Какова бы ни была причина, я старался проявлять интерес к истории, культуре и людям тех мест, которые мы посещали. Бен шутил, что мои заграничные речи можно свести к простому алгоритму: "[Приветствие на иностранном языке — часто плохо произносимое.] Замечательно находиться в этой прекрасной стране, которая внесла неизгладимый вклад в мировую цивилизацию. [Список вещей.] Между нашими двумя народами существует долгая история дружбы. [Вдохновляющий анекдот.] И отчасти именно благодаря вкладу миллионов гордых [дефис американцев], чьи предки иммигрировали на наши берега, Соединенные Штаты являются той нацией, которой они являются сегодня". Возможно, это было банально, но улыбки и кивки иностранной аудитории показали, насколько важны простые акты признания.
По этой же причине мы старались включать во все мои зарубежные поездки осмотр достопримечательностей, которые могли бы вывести меня за пределы отелей и дворцовых ворот. Я знал, что мой интерес к осмотру Голубой мечети в Стамбуле или посещению местной закусочной в Хошимине произведет гораздо более неизгладимое впечатление на среднего турецкого или вьетнамского гражданина, чем любая двусторонняя встреча или разговор на пресс-конференции. Не менее важно и то, что эти остановки дали мне возможность хотя бы немного пообщаться с обычными людьми, а не только с правительственными чиновниками и богатой элитой, которые во многих странах считаются не имеющими отношения к жизни.