Брак и злоба (ЛП)

Я сгибаю руку, рассматривая красный рубец, образовавшийся под костяшками пальцев. Мой взгляд скользит к девушке. Мэнникс стоит позади нее, его большие руки обхватывают ее изящные. Ее пурпурное платье испачкано кровью и грязью. На ее лице застыло выражение ужаса и гнева.
— Ты чудовище, — говорит она едва слышным шепотом.
Ее глаза притягивают мои, и огонь, который я вижу за этими вспыхивающими угольками, бросает мне вызов.
Я становлюсь между отцом и дочерью.
Сальваторе вновь обретает самообладание и поднимается на колени.
— Я ничего тебе не должен. — Он кашляет. — Я не знаю, кто ты.
Я поворачиваюсь к нему лицом и приседаю так, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Затем я расстегиваю черную рубашку под пиджаком, чтобы показать один из моих многочисленных шрамов.
— Посмотри внимательнее. — Отвращение проступает на его лице, а затем его сразу же осеняет понимание. Годы проходят перед его выцветшими, водянистыми глазами.
— Крест, — вздыхает он.
Застегивая пуговицы на рубашке, я возвышаюсь над ним на целых два метра.
— Теперь заявляю, что ты мне ничего не должен, Карпелла. — Его плечи опускаются.
— Это было давно, мальчик. Не только я был замешан в этом. Твоя семья тоже виновата. — Он смотрит на меня с ненавистью и прищуром. — У организации есть правила. Законы. Это мир, в котором мы живем. В том, что произошло… — Его взгляд переместился на дочь, — нельзя винить молодую девушку. Она не имеет к этому никакого отношения.
— В ее жилах течет твоя грязная кровь, — говорю я, чувствуя во рту неприятный привкус. — Грехи отца и все такое. Будь благодарен, что она может услужить тебе.
Прежде чем он успевает изрыгнуть еще какую-то чушь, я киваю Леви, который готов достать документ. Взяв бумаги, он кладет их на пол перед Сальваторе.
Старик щурится, смотря на верхнюю страницу.
— Что это?
— Страховка, — просто отвечаю я.
Он подносит документ ближе, чтобы прочитать шрифт, и сжимает страницу в потной руке. Произнося итальянское ругательство, он переводит взгляд с меня на свою дочь, от страха страница дрожит.
Девочка умоляюще смотрит на него.
— Папа…? — Сальваторе сминает документ.
— Ты бредишь или желаешь смерти. Скорее всего, и то, и другое, потому что я никогда не соглашусь на это.
— Ты согласишься на мои условия, и довольно быстро, — говорю я. — Потому что либо ты согласишься, либо я отдам la famiglia don доказательства твоего предательства. С одной подписью эта информация может остаться здесь, в этой комнате, среди друзей, — насмешливо добавляю я, широко раскидывая руки.
Какую бы любовь ни питала его больная душа к единственной дочери, эта бесхребетная пиявка не рискнет прослыть предателем своего босса, родного брата.
Семья превыше всего. Кредо и клятва. Его верность принадлежит его организации. Или, по крайней мере, для Сальваторе это лишь видимость.
Как младший брат и консильери дона империи Карпелла, предательство Сальваторе будет оцениваться более серьезно. Украсть у самого босса боссов — преступление, караемое смертью, особенно в кругу семьи.
Он крыса, но, несмотря на то что каждая клеточка моего тела требует отрубить ему голову прямо сейчас, Сальваторе гораздо ценнее для меня живым. Нет, я не хочу его смерти. И он тоже не хочет, что становится очевидным, когда он склоняет голову в знак поражения, отказываясь смотреть на свою дочь.
Он уже променял ее жизнь.
— Я взыскиваю с тебя долг, Карпелла. — Я щелкаю пальцами в сторону Леви, который держит в руке ручку. — Я мог бы легко сделать это кровным долгом. Око за око. Ты знаешь, что должен мне. Но я считаю, что союз мудрее и выгоднее. Ты сохранишь свою жизнь и репутацию, а я смогу восстановить Синдикат Кросса. — Сальваторе усмехается.
— Нелепость. Ирландской организации не существует. — Ярость обвивает мое тело, как ядовитая змея, готовая нанести удар.
— Нет, больше нет. С тех пор как Карпелла хладнокровно расправились с моей семьей.
Его взгляд на мгновение встречается с моим, холодным и твердым, а затем он смотрит на скомканный контракт.
  
— Папа, о чем он говорит? — Я почти забыл о ее существовании. Не сводя взгляда с Сальваторе, я отдаю приказ Мэнниксу.
— Заставь ее замолчать. При необходимости надень на нее намордник.
Этот момент не должен быть прерван. Пять лет я терпеливо ждал, когда смогу начать мстить. После сегодняшней ночи первая костяшка домино в тяжелом и тщательно продуманном плане будет приведена в исполнение.
Мне нужна голова змеи, самого криминального авторитета, Карлоса Карпеллы.
— Сделай свой выбор, Сальваторе, — требую я.
— Если я подпишу контракт, моей дочери не причинят никакого вреда.
— Ты не в выгодном положении. — Его умоляющий взгляд просит о большем, чем просто безопасность его единственной дочери.
— Поклянись! — кричит он.
Я смотрю на девочку и провожу рукой по челюсти, что-то неуловимое и зловещее зарождается во мне.
— От моей руки твоей дочери не будет причинено никакого вреда. Но… — Я возвращаю свой жесткий взгляд на Сальваторе. — Сделаешь хоть одно покушение на меня или откажешься от своего слова, и я перережу ее красивое горло и доставлю отрубленную голову тебе в коробке.
Сальваторе стиснул зубы и схватился за перо. Затем, с облегчением вздохнув, он говорит дочери:
— Прости меня, милая девочка. Пожалуйста, прости меня. — Он опускает перо на страницу.
Оглянувшись на девочку, он видит ее растерянное, страдальческое выражение лица. Ее неверие — это внутренняя война. Она должна наслаждаться своим неведением, пусть и недолгим. Скоро ее привилегированная жизнь резко и жестоко оборвется.
В нашем мире союз образуется в результате соединения семей — брака одной семьи с другой. Это всегда связано с семьей.
Кровные узы.
Пока Сальваторе подписывает брачный контракт, скрепляя свой союз с семьей Кроссов обещанием отдать мне руку своей дочери, я достаю кольцо из пиджака.
С благоговением и почти с раскаянием я оттягиваю ленточку от бархатного мешочка. Глубокая боль пронзает мою грудную клетку, когда я извлекаю из мешочка бело-золотое кольцо. Кольцо новое, но трехкаратный бриллиант огранки «маркиз» в последний раз принадлежал моей матери. Эта реликвия передавалась из поколения в поколение в семье Кросс.
Может, оно и средство достижения цели, но, когда я представляю его на пальце Карпелла, во мне прорастает зерно отвращения.
Я кладу кольцо на ладонь и двигаюсь к девушке, разглядывая ее. Действительно, кроме как уничтожить, я всегда могу вычеркнуть род Карпелла из жизни.
Ее лицо бледно, а тело дрожит так сильно, что я боюсь, она не доживет до конца. Сократив расстояние между нами, я киваю Мэнниксу, чтобы он отступил. Он отходит в сторону и склоняет голову, создавая иллюзию уединения, но в случае необходимости остается рядом.
— Протяни руку, — приказываю я ей.
Она смотрит на кольцо, и в этом яростном столкновении понимания кроется все, чему она была свидетелем сегодня вечером. Она смотрит на отца.
— Пожалуйста, папа, скажи мне, что этого не может быть. Ты обещал меня ему?
— Он продал тебя, — поправляю я ее. — Чтобы купить свою жизнь, он заплатил твоей.
Ее глаза темнеют и вспыхивают злобным огнем.
— Ты лжешь. — Затем она обращаются к отцу. — Скажи ему, что все это неправда.
Сальваторе снова опускается на корточки.
— Мне жаль, Виолетта, — говорит он, его голос так же изможден, как и его сломанное тело. — Ты выйдешь за этого человека.
— Папа, нет…
— Stai zitta e fai come ti è stato detto! — приказывает он.
Ее грудь резко вздымается и опускается, тяжелое дыхание напрягает маленькую грудную клетку, прижимая ее к хрупкой ткани платья. Ее горячий взгляд устремлен на меня, в янтарных глазах блестят кровавые слезы. Она сердито проводит рукой по щеке.
— Ты сумасшедший. Это безумие. Я не выйду за тебя замуж…
— В жизни бывают вещи и похуже, Кайлин Биг. — Ирландская фраза, означающая «маленькая девочка», очень ей подходит. Я обхватываю рукой ее хрупкое запястье и тяну ее вперед. В моей руке ее косточка ощущается как ивовый прутик. Одним быстрым движением я мог бы так же легко сломать ее.