Брак и злоба (ЛП)

Она вздрагивает под моим пристальным взглядом, и крошечный вздох вырывается из ее губ, когда я касаюсь кончиком ножа ее спины, а затем провожу им ниже по руке.
Я просовываю лезвие между ее запястьями и перерезаю кабельную стяжку.
Поднимаюсь на ноги и обхожу ее, затем опускаюсь на колени так, что оказываюсь прямо над ней. Я кладу розы ей в руки. Она нерешительно принимает их, ее взгляд мечется между моим лицом и ножом.
— Они были подарены тебе, — говорю я, позволяя своему голосу стать плавным. — Прекрасные розы для прекрасной девушки и ее прекрасной жизни. Они должны быть у тебя.
Она вздрагивает, стебли задевают ее порезы. Смущение проступает на ее аккуратных чертах.
— Их прислал ты, — говорит она, понимая, что страх прошел.
— Мне не терпелось поприветствовать тебя. — Я поджимаю губы, стискивая в руке нож. Ее взгляд падает на костяную рукоять, затем переходит на тату на моей руке. Диадема на ее голове смещается далеко от центра. Я поднимаю руку и осторожно поправляю корону. Девушка дрожит от моего прикосновения, а я даже пальцем к ней не прикоснулся.
— Почему я здесь? — Я вдыхаю ее, мои легкие пылают от аромата роз и лаванды.
— Ты знаешь, кто я? — Она скромно качает головой, и корона снова накреняется вбок. — Ты не была воспитана так, как большинство женщин в твоей семье. — Я опускаю взгляд на маленькую татуировку в виде птички на ее груди, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.
Она подтягивает лиф и пытается покачать головой, чтобы опровергнуть мое утверждение, но я останавливаю ее ложь сильным движением руки. Взяв ее за подбородок, я наклоняю ее лицо к себе. Ее кожа мягкая, теплая. Свежая, как и ее предполагаемая невинность.
— Тебя баловали. Тебе позволили реализовать свою мечту в танцах. Возможно, ты не знаешь, кто я, но я знаю тебя. — Я окинул ее платье балерины насмешливым взглядом. — В девятнадцать лет ты еще никому не была обещана. Твой отец укрывает тебя от жизни. Защищает тебя. Но тем самым он показывает свою слабость и отдает тебя на растерзание волкам.
В ее янтарных глазах плещется страх, но под его водянистым потоком проскакивают искорки неповиновения. Она прикусывает губу, чтобы не дрожать от моей хватки.
— Я знаю свое место, — говорит она, но в ее словах нет убежденности.
Моя улыбка превращается в усмешку.
— Нет, не знаешь. Но это изменится.
Я поднимаюсь на ноги и щелкаю пальцами. По команде двое моих людей вводят в дом Сальваторе Карпелла, отца, о котором идет речь, у него во рту кляп. Его сшитый на заказ костюм разорван. Кровь залила его лицо и прилила к седеющим волосам. Синяки темнеют на обветренной коже под глазами. Левиафану, или Леви, как я предпочитаю называть своего лейтенанта, приходится почти волоком тащить его в комнату. Но когда глаза Сальваторе находят девушку, стоящую на коленях в моей гостиной, его боевой дух восстанавливается, доказывая правоту моих слов.
Сальваторе выплевывает кляп.
— Виолетта, — говорит он в ужасе. — Нет. Почему она здесь?
Девушка наконец реагирует. При виде избитого отца она роняет розы и бросается к нему.
— О, Боже. Папа! — Мэнникс хватает ее за руки, чтобы удержать. Она тщетно борется с его железной хваткой.
Чтобы усмирить старика, Леви наносит ему удар в живот, от которого Сальваторе падает на колени, и прижимает руку к его плечу, чтобы удержать его на месте.
Сальваторе кашляет.
— Ты зашел слишком далеко, — говорит он мне, усмешка кривит его распухшие губы. — Я не знаю, кем ты себя возомнил, но я убью тебя, если ты тронешь ее…
Его речь обрывается, когда Леви наносит еще один удар по его почке. Я ценю убеждения Сальваторе в том, что касается его дочери, но они не защитят ее.
А его признание, что он все еще не узнал меня, только усиливает мой гнев.
Я приказываю Мэнниксу поставить девушку на колени. Когда он делает это и отходит в сторону, я возвышаюсь над ее стройной фигурой. Такая миниатюрная. Такая хрупкая. Рукой, окутанной клятвой мести, я освобождаю ее волосы от ленты. Она физически вздрагивает, когда ее темные волосы рассыпаются по обнаженной спине. Я опускаюсь и хватаю пряди, дважды обматываю шелковистые локоны вокруг руки и откидываю ее голову назад, обнажая шею. Другая рука лежит на ноже, спрятанном в кармане.
  
— Если бы ты действительно любил ее, — говорю я ее отцу, — если бы ты хотел защитить ее, ты бы никогда не украл у своей семьи, Карпелла.
Его остекленевшие глаза вспыхивают, когда до него доходит реальность его положения, а не его первоначальное возмущение. Затрудненное дыхание вырывается из легких.
— Я не вор. — Он сплевывает на пол.
Я смотрю на это оскорбление, крепче сжимая волосы девушки. Только ее слабое хныканье прорывается сквозь мою ярость.
— Убери это, — приказываю я.
Пока Леви спихивает Сальваторе на пол и заставляет его вытирать за собой, я смотрю на девушку, стоящую на коленях передо мной. Зажав в кулаке ее волосы, я глажу тыльной стороной другой руки по ее щеке, проводя по нежной коже шершавыми костяшками пальцев.
Я опускаю свое лицо к ее лицу, так близко, что чувствую жар ее прерывистого дыхания у своего рта.
— Ты веришь, что твой отец тебя любит?
— Да. — Никаких колебаний в ее автоматическом ответе.
— Ты любишь своего отца? — Она переводит взгляд на ублюдка, стоящего на коленях и оттирающего пол своим рваным пиджаком.
— Он мой папа. — Отпустив волосы, я прижимаюсь к ее шее и уху.
— Это не ответ. — Она вздрагивает и пытается вырваться.
— Да, конечно, я люблю его.
— Перестань бороться со мной, девочка. — Предупреждающий тон в моем голосе останавливает ее движения.
Потрясенная, она облизывает губы. Мой взгляд прослеживает путь ее языка по розовым губам, и это зрелище пробуждает темный голод. В моем сознании возникает возбуждающий образ ее прекрасного лица, искаженного от боли, и мои ноздри раздуваются.
Это видение возбуждает во мне ослепительную ярость. Прежде чем поддаться искушению сжать ее горло, я резко отпускаю ее и отхожу.
Переключив внимание на ее отца, я кладу руку на рукоять ножа.
— Ты воришка, Карпелла, и заядлый игроман. Только на этот раз долг был слишком велик. Ты думал, что никто не заметит, если пропадет хоть один груз. Ни твой босс, ни твои собственные люди. Тебе удавалось годами оставаться незамеченным. — Я прогуливаюсь к бару, чтобы налить еще выпить. — Никто бы и не заметил. Если только кто-то не был в тебе заинтересован.
Глотнув бурбона, чтобы погасить пламя, лижущее кожу, я направляюсь к никчемному червю. Я слишком долго ждал, чтобы Карпелла оказался в таком положении, и я смакую этот момент, как смакую вкус прекрасного бурбона на языке.
— Я и есть тот самый человек, — говорю я.
Он отрывает взгляд от дочери и смотрит на меня сквозь прикрытые веки, в его выражении смесь презрения и беспомощности. Он знает, что он подонок. Он не отрицает моих обвинений, но и не подтверждает их. Эта мерзость не боится меня… пока. То, как он постоянно смотрит на свою дочь, говорит о том, чего он действительно боится: что его драгоценная малышка узнает правду о нем.
И это одна из причин, почему я выбрал ее.
— Возможно, тебе удалось держать организацию в неведении, чтобы выиграть время. Даже расплатиться с долгами. — Я откидываю переднюю часть пиджака, чтобы показать пряжку с черепом, и расстегиваю ее, а затем выдергиваю кожаный ремень. Я наматываю конец на костяшки пальцев, вглядываясь в его пастообразное лицо. — Но долг вашей семьи передо мной слишком велик, чтобы его можно было вернуть. — Переместившись к нему за спину, я обматываю ремень вокруг его шеи и затягиваю. Мои костяшки побелели, он задыхается, а его пальцы слабо цепляются за ремень.
В другом конце комнаты плачет девушка. Ее мольбы освободить отца слабеют на фоне неустанного биения моего пульса. Кожа горит от трения кожи, впивающейся в мою руку, и боль доставляет мне садистское удовольствие.
Через несколько секунд руки Сальваторе опускаются, а тело замирает, борьба затихает. Я сдерживаю свою безумную ярость и, стиснув зубы, убираю ремень от его горла. Он падает вперед, упираясь ладонями в пол, и задыхается от кашля.