Бредущая по мирам (СИ)

Она же жестко спрашивает:
- Где твое обещание?
- Потом,- отмахивается он,- я должен знать, что все в порядке.
- Тогда сразу же, как удостоверишься,- ее голос был безличен и холоден.
Что за обещание?
Иголочкой колют подозрения. Очень мрачные подозрения.
Внезапно дверь распахивается сама по себе, и я, погрязнувшая в бездне размышлений, падаю вперед.
Опираюсь на локти и поднимаю голову, сквозь занавес из волос оглядывая компанию.
- Привет! – говорю я им.
Никак это влияние... испуга.
Эрит смеется. Ее смех, на диво беззащитен и красив.
- Мери,- хмурится Алан,- что ты там делала? - его голос обманчиво спокоен.
Я встаю и отряхиваю джинсы.
- А ты не догадываешься?
- Иди и больше не подслушивай,- увидев выражение моего лица, он добавляет,- пожалуйста.
Только это слово двигает меня вперед. И еще стыд, заставляющий меня презирать себя за то, что я совершила. Ненавижу это чувство!
Мне хочется провалиться сквозь землю, испариться, развеяться, как мимолетное видение.
Я подхожу к двери, и каждый шаг - усилие. Открываю ее, и просачиваюсь в кухню.
Так что, чем закончился разговор, я не знаю.
Мне не хватает смелости рискнуть еще раз, так как мне не хочется быть пойманной опять.
Когда Алан вышел из комнаты, я сидела задумавшись. Со всеми этими проблемами, я совсем забросила рисование. И сейчас, достав из сумки карандаш и бумагу, я творила, видя внутренним взором все в цветах.
Золотистая пшеница звенит под ветром. Легкая синева туч вырастает на горизонте. Деревья, будто расступаются, собираясь пропустить кого-то. И паутина их веток замерла почти в полной неподвижности, лишь ветер касается своей бледной рукой их листьев время от времени лаская. И каждый листочек сияет маленьким зеленеющим солнцем.
Что же добавить еще?
Я нервно крутила карандаш в пальцах, задумавшись. Какой смысл в этой картине? Что есть ее сердце, ее душа, ее основа?
Какой смысл в красоте? Гармонии?
Она возвышает людей, она дает им надежду… На счастье, на свет, на полет чувства, мысли, вдохновенья.
Она делает мир убийственно-чарующим, небесным.
Тут хлопнула дверь, и Алан вошел в кухню.
Сел на табурет напротив меня.
- Рисуешь…- заметил он, завладевая моим твореньем и кладя листок перед собой.
- А мольберта здесь нету,- пожаловалась я.
- Довольствуйся тем, что имеешь,- мудро рассудил Алан.
Я обиделась и отвернулась от него.
Никакого понимания и сопереживания!
Так ничего не сказав, он оторвался от рисунка.
Посмотрел на меня долгим взглядом, никаким взглядом и предложил:
- Останемся здесь ночевать? Поздно уже… Бабушка тебе в каморке постелет, а мне в комнате.
Я кивнула. Уж больно хотелось мне сказать, что я думаю о его бабушке, но нельзя! Нельзя!
- Я покажу тебе дом,- он встал и подал мне руку, помогая встать.
Дожила, инвалидка!
Мы начали осмотр с комнаты.
Алан щедро делился воспоминаниями:
- Вот здесь я, когда был маленьким, сидел и читал сказки под бдительным присмотром бабушки,– он улыбался, указывая на алое бархатное кресло.
Я представила маленького мальчика, всего умещающегося в уголке кресла, то, как он подпирает крохотной ладошкой щеку, и внимательно слушает Эрит.
- А это тот знак,- он указал на шкаф, над которым издевался в детстве.
Я присела, рассматривая его дверцу. Глубокие белые царапины на коричневом фоне – кривые и резкие.
- В тебе нет художественного таланта,- заключила я с грустью.
- Не всем дано,- Алан ни на секунду не расстроился,- зато я люблю изобретать.
- Что изобретать? – мы подходим к чулану, и он распахивает дверь, отвечая:
- Все, что угодно
И…
… у меня перехватывает дыхание, как при ударе током.
Весь пол покрыт проводами, инструментами, коробками и диковинными штуками.
- Это моя тайна,- шепчет Алан, наклоняясь ко мне.
Я делаю пару неуверенных шагов, и замечаю, какую-то изогнутую вещь. Она свита в кольцо. Осторожно дотрагиваюсь пальцем. Холодный металл.
- И что это?
Он медленно улыбается, наслаждаясь моим интересом.
 
- Это прибор – ускорения.
Я ухмыляюсь:
- И что я прицеплю его к себе и жутко ускорюсь?
- Ты сможешь бежать со скоростью мотоцикла,- прибор падает из моей ладони, и Алан ловко ловит его и кладет на место.
- Здорово,- выдыхаю я восхищенно.
- А это мелочи,- Алан обводит рукой пару коробок,- игры детства. Я тогда игрушки придумывал,- сообщает он доверительно.
Я улыбаюсь. Мы так близки, ближе, кажется, нельзя, словно ручейки нашего прошлого сливаются в одну широкую, могучую, и бушующую реку.
- А я учебники придумывала. Для кукол. По английскому. И рисовала к ним картинки, и еще к сказкам. Я рисую с тех пор, как научилась держать карандаш в руках и макать кисточку в краски.
Я вся лучусь изнутри, словно огромный прожектор, включенный на полную мощность и мне страшно немного, что он может прочитать это по моему лицу.
- Ты – талантлива,- шепчет он,- во всем.
Я вижу по его лицу, что он не льстит, что он действительно верит в это, верит в меня, как моя мама, мои близкие. Эта вера пылает в его глазах, его светлых, прекрасных глазах, ибо, если человек прекрасен внутри, его глаза не могут быть не красивы.
- Спасибо,- я улыбаюсь. Снова. Мне кажется, что во мне рождается что-то прекрасное, светлое, чистое!
- А ты прямо гений-изобретатель.
- Мери, Мери,- качает он головой, не соглашаясь.
- А все равно, не каждый же в силах придумать и сделать такое! - парирую я, будто в волейбол играю. Мне нравятся словесные поединки с ним. Но мы не бьемся с ним серьезно, и участвуем в них редко. А еще больше мне нравиться говорить с ним, да и не всегда я в настроение придумывать едкие ответы, на грани вражды и любви…
- Если я гений, то ты – риалтская принцесса,- смеется он, и шепчет,- сними чадру.
- А вдруг ты проиграл? – и я отступаю на шаг.
Алан внезапно меняет тему разговора и становится задумчивым.
- Помнишь обещание,- он заглядывает мне в лицо. В полумраке чулана его глаза таинственно мерцают, словно нарисованные специальной краской на портрете, и в его словах подвох. Я чувствую этот подвох сердцем, словно провожу пальцами по мягкому гобелену, и натыкаюсь на иголку.
- Секрет за секрет,- заканчивает он,- с тебя один секрет.
Он стоит слишком близко. Мои мысли мечутся, как перепуганные курицы пред гневным ликом султана-петуха.
И …я …я не знаю что ответить!
Я близка к панике!
Я закрываю глаза и рисую. Рисую спокойно и медленно, мысленно, всеми порами души. Мою любимую мамочку. Строгий рыжеватый хвостик, офисную блузку, юбку до колена, и, конечно же, черты лица – морщинки у черных глаз разбегающиеся в разные стороны, как круги по воде, стиснутые губы, печальный излом бровей.
- Эй, Мери, что с тобой? – испуганно спрашивает он.
- Успокаиваюсь,- отвечаю я.
И когда ее облик четко прорисован в моем сознании, я шепчу короткую молитву во имя ее, и распахиваю глаза.
Я уже спокойна.
Я не смотрю на него, и бурчу:
- Ладно,- и это опасная игра. Он может узнать слишком много из того, что я хотела бы скрыть.
Алан жутко рад. На его лице застыла широкая, сияющая улыбка.
Он так похож на ребенка, замершего под елкой, в ожидании подарка и надеющегося коварно подкараулить деда - мороза.
- Я хочу увидеть ту картину, которую ты спрятала,- говорит он.
Страх оплетает своей железной и холодной рукой сердце, и стискивает его…
Он может понять, он может догадаться.
Я стискиваю зубы и не смотрю в его глаза, но слово есть слово.
Тайну за тайну.
На самом деле, что здесь такого.
Нарисовала его и нарисовала! Я вообще многих рисую. И парней, и девчонок.
Едва он замечает как я от него отворачиваюсь и в его глазах, точно голодный зверь, просыпается тоска. Она, точно корабль плывущий в бурю, корабль полный отчаявшихся людей, знающих, что смерть близка, очень близка. Людей, чувствующих ее липкое дыхание, подобное паутине, на лице.