"Фантастика 2025-124". Компиляция. Книги 1-22" (СИ)

Высокая фигура исчезла в толпе.
Барсук поглубже натянул капюшон и пробормотал:
– Да. Удача понадобится всем нам.
Июнь 1236 г., город Сугдея, Таврида
Очередную чёрно-белую зиму сменило цветное лето: синее море, синее небо, синие горы под сиреневым закатом и новые баллады о «синих платках» – легендарных пиратах. В порту – разноцветные паруса, разноцветные одежды и разноязыкая речь; скользкие от пахучей требухи причалы рыбацких фелук и разбегающиеся из-под босых ног сборщиков мидий крабы; зелёные бороды водорослей и жёлтые волосы девчонки-соседки, которая подсматривает из-за забора за тем, как голые по пояс Антон и Ромка крутят тяжёлые деревянные сабли, и хихикает о чём-то своём.
  
В этом году Роману двенадцать лет: совсем взрослый, пора идти в подмастерья или помощники приказчика, выбирать ремесло. Самому бы, конечно, лучше всего в охранники купеческих караванов, но не возьмут – рано ещё. А Антошка мечтает корабельным мальчиком, юнгой, и всё брата подбивает, но Роман не хочет: ну его, никакого интереса – палубу драить и быть на побегушках, прислугой за всё.
Персу, конечно, решать. Он – хозяин судьбы братьев. Скоро вернётся с караваном, ушёл в Венгрию, и Рамиль с ним. А сегодня Роман на рынке, кухарке помогает. Корзины, полные снеди, тащит, а кухарка ещё к рыбакам хочет – куда? В зубы разве что, руки-то все заняты.
Пошли к рыбацкому причалу; встретили по дороге еврейскую семью: толстая мама, в чёрной вдовьей одежде, с грустным лицом, и дети с соломенными волосами – целая орава. Стоит, неохотно торгуется:
– Что вы мне говорите за этих курей? Они у вас худые, как каторжники из-под серебряных рудников. Признайтесь честно: вы им не скрутили головы, они просто умерли от голода.
– Ай, да посмотрите же получше, госпожа Хася, это же не куры, а гиганты, настоящие Голиафы, либо мне никогда не увидать своего мужа, чтобы его распёрло от вчерашнего пива! Ой-вэй! Зачем вы плачете, госпожа Хася? Или я не того сказала?
Мальчишки пробежали стайкой, крича:
– Там настоящий дромон из Трапезунда! И воины на борту, с мечами.
Роману интересно: боевой же корабль. Такие редко в Сугдею заходят. Отпросился у кухарки: она всё равно пока со всеми рыбаками не поругается по очереди – не купит ничего. Составил корзины на мокрые доски и побежал смотреть.
Дромон – огромный, длинный, нос загнут высоко, и глаза нарисованы, чтобы дорогу в волнах находил, на камни не налетел. Сияют грозной медью сифоны: из них страшный греческий огонь изливается, который море поджигает. Стоит у сходней караульный солдат: доспех из железных кругляшей, нашитых на кожу, и шлем сверкает – глядеть больно. А рядом толстый дядька, за хозяйство отвечает: смотрит, как рабы на борт затаскивают связки сушёной рыбы, рогожи, набитые хлебами, и записывает. Тут же и профос, корабельный палач, который гребцов хлещет, чтобы шибче гребли: высокий, чернявый, с кнутом из сыромятной кожи через плечо. У обоих железные кольца на шеях: значит, тоже рабы, но доверенные, из выслужившихся. Таких через десять лет на волю отпускают – если доживут, конечно. Не сгинут в пучине морской, не погибнут в бою.
Вдруг один из рабов поскользнулся на сходне, уронил амфору с маслом да разбил. Профос сразу сдёрнул кнут да как врезал неуклюжему! И закричал:
– Ты чего творишь, дохлятина, маму твою этак и по-другому! Ты погляди на этого ушлёпка, Сморода.
И толстый за ним:
– Да чтобы тебя подняло и пополам разорвало, доходяга! За это масло можно десяток таких выменять, как ты. Жук, врежь ему ещё раз.
Публика на причале обрадовалась скандалу, зашумела. Только что дальше было, Ромка не видел – побежал к кухарке во весь дух. Чуть не опоздал: она уже сторговалась и смотрела по сторонам, помощника выискивала.
До дому едва дотащились с пожитками. Ромка Антошке начал в лицах рассказывать, что на трапезундском дромоне произошло, и вдруг сообразил: дядьки ругались-то по-русски! И где-то он эти прозвища слышал, Жук и Сморода. Вот только где? Так и не вспомнил.
А потом перс вернулся из поездки, и стало совсем не до того.
* * *
Хозяина было не узнать: мрачный, прежде ухоженная борода заброшена. Даже похудел, кажется. Еле спасся: когда возвращался из Венгрии, предупреждали о блуждающих по степи шайках половцев, согнанных со своих пастбищ монголами и оставшихся без скота. Наводнили степь беженцы из-за Волги: злые, голодные, беспощадные.
Но перс всегда был жаден: даже кости после разделки курицы для пилава запрещал собакам отдавать, велел размалывать и добавлять в кулеш, которым слуг и рабов кормили. Потому собаки у перса самые худющие в городе: гавкнет – и падает без сил.
Вот и сэкономил на охране. До Днепра не дошли: налетели разбойники, отбили половину каравана. И весь бы забрали, да Рамиль сначала троих из лука положил, а потом выскочил с двумя саблями, пошёл рубить…
Половцы от греха подальше убрались. Но успели издали Рамиля стрелами утыкать. Схоронили там же, у дороги. До заката, как принято у мусульман.
Роман историю услышал – онемел. Еле слёзы сдержал. А Антон и не сдерживал. Ладно, он младший, ему можно.
Вся дворня рыдала в голос. А жена Рамиля, Халима (теперь вдова уже) будто закаменела: стоит, молчит, как всегда. Не плачет.
Перс ругался чёрными словами, что разорён теперь: половину-то товара разбойники всё же успели забрать. Однако двух новых охранников привёл в дом. Один – невысокий, плечистый, подвижный, с арбалетом не расстаётся, а зовут его Костас. Громко хвалился, что лучший стрелок на всё побережье: мол, чайке, которая на том берегу Сурожского моря перья чистит, в глаз болтом с первого раза попадёт. Врёт: тем болтом чайку на части разорвёт, одни пёрышки полетят. Не разберёшь, в глаз попал или в гузку.
А второй молчит больше. Здоровенный, борода в косички заплетена, и кривой: всего один глаз. Но так единственным оком взглянет – страшно становится. Костас его «Викингом» зовёт. И вправду, похож. Точно нечто разбойничье в нём есть.
Перс надулся с горя вином, которое вообще-то ему по вере нельзя. Кричал, что зря доходный промысел бросил семь лет назад: были, мол, времена, в золоте купался, а теперь – пшик, а не доходы. А лучше всего при монголах торговалось: товару было – завались, сотнями из степи таскал.
Роман храбрости набрался, спросил:
– А чем торговал, господин?
Перс захохотал. Сказал, что «мясом». Хороший товар, мол, хоть и хлопотно с ним, аж до Калки приходилось добираться, зато доходно. Любое мясо можно продавать, лишь бы не единоверцев. И посмотрел на Романа – нехорошо так. Будто оценивающе.
Роман удивился: разве же от мяса бывает большая прибыль? И зачем в далёкие походы ходить – полно на рынке и баранины, и птицы, и говядины. Но вслух спрашивать не стал.
А потом какой-то араб, что ли, пришёл: подтянутый, с сельджукским кылычем на поясе. Загорелый, шрам от сабельного удара на щеке. Начали с персом шептаться и на Ромку поглядывать. Потом перс крикнул:
– Чего уши развесили? А ну, идите все спать.
И слуг прогнал. Ромка спросил у кухарки, что давно в доме служила:
– Вправду хозяин мясо продавал?
Она руками всплеснула, сказала:
– Это они так людей называют. Рабами он торговал. Грех ведь страшный. Он всё говорил: мол, иноверцами можно. Язычниками там, христианами, иудеями. Да только неправда это.
Заохала, махнула рукой, пошла к себе. А Ромка – к себе в закуток, где Антошка уже посапывал давно.
Ночью пришла Халима, разбудила Романа. Знаками показывает: пойдём, мол, только тихо. Ромка хотел старые разбитые сапоги натянуть – не разрешила. Так и пошёл босиком.
  
Повела в чистую половину, господскую. Из-за двери – полоска света, и пьяный разговор: перс с этим арабом чернявым о чём-то договаривается:
– Отличный товар, и всего сто монет за двоих. Красная цена им, конечно, двести, но уж больно деньги нужны.
– Дорого. Да и тощие какие-то.
– Зато жилистые! Самое для тебя то, что надо: покойник с ними занимался, воинскому искусству учил. Саблями машут – залюбуешься.