Белая весна

– Вот он долю малую собирает. Где с трактиров, где с чего…
Предок рэкета? Крышуем за деньги, несогласным вырываем фундамент по самый чердак?
Яна прищурилась:
– Матвей Игнатьевич, ты ведь не просто так этот разговор завел?
– Нет, не просто так, тора. Не хотите наверх подняться, по кружечке сбитня выпить?
– Кроватями поскрипеть? – прищурилась Яна.
– А хоть бы и ими…
– Пожалуй, можно…
* * *
Понятно, никаких сексуальных отношений между Яной и трактирщиком как не было, так и не было. Но уж больно прикрытие хорошее.
Уединились баба с мужиком? А зачем?
Подходит кто к двери, а оттуда и слышно, как кровать поскрипывает. Ну… понятное дело. Житейское.
Разговоры?
Да помилуйте, кто ж с бабой о делах разговаривает? Она ж БАБА!
Яна идеалы феминизма отстаивать не собиралась. Ей эта бредятина даром не нужна была! Сначала феминизм, а потом шпалы укладывать и асфальт? Разбежалась!
Поэтому – да, она баба! Тупая и глупая. И хорошо разбирается только в том, как картошку варить. А шпалы пусть умный мужчина укладывает.
В небольшой комнатке было чисто и уютно. Яна уселась на кровати и принялась ею поскрипывать. Жом Матвей устроился рядом, на стуле.
– Тора Яна, плохие времена наступают. Черные.
– Согласна. Уже наступили. На… это самое.
– В такие времена без денег плохо.
– В любые времена без денег плохо.
– Кому плохо, а кто и сейчас не бедствует. Вот этот самый Поганец. Ему с каждого трактира, с каждой лавочки долю несут. Небольшую, я пару серебряных в десять дней плачу, а только трактиров много. И лавочек много. Так вот и набирается не одна сотня в месяц.
– А тебе откуда это известно? Да еще в подробностях? Неужто он тебя с попом перепутал и исповедался?
Жом Матвей насмешки и не заметил.
– Не мне, тора. Племяшка у меня, Сонька. Девка красивая, да не шибко везучая. Муж был, да зимой в полынью попал, поморозился. А бабе без мужика хозяйство поднять, что петуху на колокольню взлететь. Хоть все перья оставь – не получится.
– А ты не помог, что ли?
– Обижаете, тора. Я ей говорил, приходи, к себе возьму, а как обтешешься, в хороший дом пристрою.
– И пристроил?
– Если бы… у меня в трактире ее Кабан увидел.
– Кто?!
– Он дань для Поганца собирает.
– Ага… Потребовал приложить чего-нибудь к дани? Кого-нибудь?
– Сонька гулящей не была. Но иногда случалось… жизнь такая.
Яна кивнула.
Бывает. Здоровье – оно в любом мире здоровье. И молодое тело своего требует, что ж теперь – монашкой жить? Вдова – это не покойник, ей много чего надо!
– И с Кабаном случилось? По доброй воле?
– Почти что по доброй. Он предложил, а она отказываться не стала. Чего, мол, ломаться, не сотрется. Я Соньке говорил: уходи, а ей вот красивой жизни захотелось. Расстаралась племяшка, попала сначала к Кабану, от него к Поганцу…
– А потом?.. – догадалась Яна.
Чего уж там, и не такие истории слышала.
– А потом пропала. Как не бывало. Но про Поганца рассказать успела. И что на красивых баб он падок. И что деньги ему привозят, а уж он в конце месяца их в банк относит…
Яна задумалась.
– Считай, конец января на носу…
– У него и без денег, наверное, поживиться можно. В доме сам Поганец, двое слуг да двое охранников.
– Слуги?
– Муж да жена. Она кухарит да убирает, он по хозяйству всякое разное делает.
– Понятно. Все, кроме одного: с чего ты мне это рассказываешь.
Темные глаза Матвея сверкнули тяжелой, неизбывной яростью. Из тех, что и за сто лет не потухнет, и за двести не рассеется. Такую и смерть не закроет.
– Сонька хоть и дура, а все ж… двое детей сиротами остались.
– На тебе?
– Ейная мамаша, моя сестрица, их забрала, а все одно, без мамки несладко. И я в том виноват.
– Ага, ты ее в постель подкладывал.
– Не я. Но убивать все ж не стоило.
Яна вздохнула.
А то у них такого не бывало. Как вообразит себя очередная метелка невероятной красавицей да умницей, так и вляпается. По уши. Сколько таких красивых по лесу находили… подснежники называются. На Янином счету три штуки было…
 
Как по ним потом родные убиваются…
Зато пожили красиво. Месяца два. Или даже полгода. Дуры.
– А от меня ты что хочешь?
– Половину, тора. Сведения мои.
– А риск мой. Там может больше людей оказаться…
– Без меня вы о том никогда не узнаете, ни дома, ни адреса…
Яна вздохнула.
Тоже верно.
– А еще… – Матвей улыбнулся краешком губ. – Говорят, у Поганца возок есть хороший! И кони что ветер. Сейчас они дороже золота.
Все.
Ради такой информации Яна готова была продаваться.
Возок! Фактически – карета на полозьях!
Она может погрузить всех своих обормотиков! Может погрузить запас продуктов. А лошадь…
Справится. Обязана. Ну и с Топычем посоветуется.
– Дай мне время подумать, Матвей.
– Месяц на исходе, тора.
– Авось до завтра не закончится.
– И то верно. Ежели что – за байки головой не платят…
Платят, вообще-то. Но Яна не стала заострять на этом внимание. Поскрипела еще немного кроватью, расстегнула пару пуговичек, попрощалась, да и пошла себе.
Чтобы дома поговорить с Топычем.
* * *
– Возок? Яна, это ж…
– Лошадь. Топыч, лошадь…
– А что с ней не так?
– Ты сможешь ее запрячь?
– Ну да… Чего там не смочь?
– А что надо лошади на день пути? Что она жрать будет?
– Энто… овес, сено…
– Энто – сколько в килограммах?
– Чего?
Яна вздохнула.
Как-то не сильно она с лошадьми возилась. Да, бывало и такое на кордоне, но не слишком часто – «уазик» был куда как удобнее. И не гадил.
Совместными усилиями выяснилось, что лошади на день надо примерно двадцать – двадцать пять килограммов корма. Примерно пять кило овса, вдвое больше сена, а то и втрое, как работать будет, по паре килограммов отрубей и моркови. Соль нужна, вода нужна…
Воду придется топить в ведре, на костре. Потому как пьет взрослая лошадь до восьмидесяти литров в день. Воды, не водки.
Лошади нужно отдыхать – и кратко, и длительно. Лошадь нужно вываживать. Зимой, правда, лошадь пьет меньше. Но все равно – возня.
Это на картинах все так красиво и вальяжно, а в жизни… она еще и гадит. И растирать ее надо, и накрывать на ночь. Но выбора все равно нет.
Или они пробуют выбраться из города и добраться до деда Мишки и Машки, или…
Еще не факт, кстати, что Федор Михайлович Меншиков не уехал. Что дождется их…
Что им повезет…
Марфа, конечно, говорила, что отец ждет. Ну так… сроки-то все, небось, прошли! Прохор и свою семью погубил, и ей хомут на шею нашел… ладно! Что Мишка, что Машка – два солнышка. Ради таких и задержаться не жалко, Яна б себе в жизни не простила, пройди она мимо. Но их отца это ни капельки не оправдывало.
Топыч был настроен вполне уверенно, фуражом Яна собиралась разжиться в доме у Поганца, там и в сани погрузить. Вот как коня запрячь…
Черт его знает! Но есть другой вариант. Если все складывается – рысью за Топычем, а уж с ним и запрягать, и все остальное…
Яна отлично понимала, что если они возьмут этот куш… уходить придется сразу. И быстро. Разве что трактирщику его долю завезти.
Матвея тоже понять можно: Яна для него идеальный вариант. Крови не боится, одиночка, мало того, скоро из города вовсе уйдет, никто и не узнает от нее ничего.
Кстати, о Матвее…
Яна почесала кончик носа и решила наведаться к Матвею за маленьким мастер-классом. А чего?
Пусть он ее научит, как правильно запрягать лошадь! Вот и решится проблема, и за Топычем бегать не надо будет.
* * *
Лошадь Яна запрягала раз двадцать. Потом поняла, что не запутается во всей этой сбруе, и выдохнула. Теперь она не перепутает чересседельник с седелкой, а шлею с трензелем. Который, кстати, надо согреть в ладонях, а то железо холодное, а рот у лошади нежный.