Кавказский рубеж 10 (СИ)

Я терпел минуту, вторую. Смотрел на стиснутые челюсти парня, на побелевшие костяшки пальцев. Если сейчас не вмешаться, он себя загонит в панику.
— Саня, выдохни! Ты её душишь. Расслабься, — произнёс я спокойно.
Мой голос в наушниках прозвучал мягко, но настойчиво. Я аккуратно, едва касаясь подушечками пальцев, положил руки на органы управления, а ногами чуть дотронулся до педалей.
  
— Не бросай управление, просто ослабь хватку. Чувствуешь мои руки? — проговорил я.
— Т-так точно… — прохрипел Петрухин.
— Давай вместе. Не бойся ты её, это же «пчёлка». Самый надёжный вертолёт в мире. Она сама лететь хочет, ты ей просто не мешай.
Под моим едва ощутимым воздействием движения ручки стали мягче.
— Девушка есть у тебя? Как её зовут?
Щёки парня под шлемофоном слегка порозовели.
— Есть. Лена зовут.
— Красивая?
— Очень.
— Вот и представь, что ты с ней. Смотри… Чуть-чуть от себя… Вот так. Крен убери… Плавно, плавно, как Леночку гладишь… Триммером сними нагрузку. Щёлк-щёлк… Вот.
Амплитуда колебаний уменьшилась. Стрелки приборов, наконец, перестали метаться и замерли в нужных положениях. Гул двигателей стал ровным, монотонным.
— Ну вот, видишь? Летит же. Сам летит. Ты сейчас практически ничего не делаешь, просто придерживаешь. Почувствовал баланс?
— Вроде… да, — неуверенно отозвался курсант.
Вертолёт выровнялся, но сам Петрухин оставался напряжённым, как сжатая пружина. Он сидел, втянув голову в плечи, ожидая подвоха от неба в любую секунду.
Так дело не пойдёт. Зажимы надо снимать, иначе он через полчаса выдохнется.
И я запел. Прямо в эфир внутренней связи. Громко, может, не совсем попадая в ноты, но с душой:
— Американ бой, американ джой! Американ бой фор олвейз тайм. Американ бой, уеду с тобой…
Петрухин от неожиданности дёрнулся и повернул ко мне голову. Глаза у него стали круглыми, как блюдца.
— Уеду с тобой. Москва прощай! — продолжал я, покачивая головой. — Чего смотришь? Подпевай! Или слов не знаешь?
— Знаю… — растерянно пробормотал он.
Бортовой техник пытался сдерживать смех, но получалось у него с трудом. Ваня знал, что у меня порой нестандартный подход к обучению.
— Ну, петь не заставляю, но слушать придётся.
Я убрал руку с управления, полностью доверив вертолёт ему. Выполнили мы разгон и торможение в процессе полёта в зону. Вроде бы неплохо.
— Скажи-ка мне, Александр, ты футбол любишь?
— Футбол? — Петрухин окончательно сбился с толку. Мы висели на высоте триста метров, под нами проплывали поля и перелески, а инструктор спрашивает про футбол. — Ну… люблю. Немного.
— И за кого болеешь?
— За «Спартак», товарищ подполковник.
— О! Тут мы с тобой расходимся. А я вот думаю, в этом сезоне мой «ЦСКА» выиграет чемпионат? Как считаешь?
— Не-а, «Спартак». У них сейчас состав сильный. Мостовой, Радченко, Черенков вернулся, — голос курсанта стал чуть живее.
М-да, не хотелось бы его расстраивать. Чемпионат СССР в 1991 году выиграет ЦСКА. Надеюсь, это будет не последний чемпионат Великой страны.
— Посмотрим. А музыку какую слушаешь? Что сейчас в моде у молодёжи? «Ласковый май» поди?
Петрухин даже фыркнул.
— Ну какой «Ласковый май», Сан Саныч. «Кино», «Наутилус». Рок!
Я заметил, как его плечи опустились. Он перестал впиваться взглядом в авиагоризонт и начал поглядывать по сторонам, на землю. Рука на ручке управления расслабилась, движения стали скупыми, автоматическими. Мозг переключился на разговор, а тело вспомнило наработанные рефлексы.
— Цой жив, это точно. Уважаю, — кивнул я.
Петрухин вдруг осознал, что мы летим ровно, спокойно, и я даже не касаюсь управления. Он посмотрел на свою руку, лежащую на ручке, потом на горизонт, и впервые за всё время на его лице появилась слабая, неуверенная улыбка.
— Лечу… — прошептал он. — Реально лечу.
В пилотажной зоне мы приступили к выполнению задания. «Восьмёрка» послушно гудела, но полёт выходил рваным, дёрганым. Петрухин старался изо всех сил, но именно это старание ему и мешало.
Я наблюдал за ним, откинувшись в кресле. Парень буквально прилип взглядом к приборной доске. Его глаза метались: авиагоризонт — вариометр — скорость. Затем, почему-то на обороты взгляд бросил, потом снова авиагоризонт. Он пытался управлять вертолётом, как математик решает уравнение, постоянно «подлавливая» стрелки, которые убегали от идеальных значений. Из-за этого он постоянно дёргал ручкой, и машину начинало раскачивать.
— Саня, глаза подними. Ты же не в подводной лодке, — спокойно произнёс я в микрофон, не меняя расслабленной позы.
Он уже начал выполнять вираж с креном 30°, но он у него получался слишком рваным и неустановившимся.
— Есть поднять, — отозвался Петрухин, на секунду глянув в лобовое стекло, но тут же, словно на магните, его взгляд снова упал на приборы.
Он просто не верил, что без этих цифр можно лететь.
Мы сделали ещё один вираж. Кривовато со «ступенькой» по высоте. Петрухин закусил губу, ещё сильнее впиваясь глазами в шкалы. Я понял: если сейчас начать на него давить голосом, он окончательно зажмётся и потеряется. Здесь нужна шоковая терапия, но мягкая.
— Выводи из виража с курсом на аэродром, — ровным, тихим голосом сказал я.
Петрухин выровнял машину.
— Иди в горизонте, — также спокойно продолжил я.
Затем вновь нажал кнопку внутренней связи, обращаясь к бортовому технику.
— Ваня.
— На связи, командир, — отозвался Исаев.
— Возьми мою куртку с крючка.
— Взял.
— А теперь аккуратно, не пугая Сан Саныча, накрой ему приборную доску. Целиком.
В кабине повисла тишина, разбавляемая только гулом турбин. Петрухин даже не сразу понял, о чём речь, пока тень от кожаной «шевретки» не упала на пульт. Синицын ловко набросил куртку, закрыв авиагоризонт, вариометр, высотомер и указатель скорости.
Петрухин вздрогнул всем телом. Он растерянно повернул ко мне голову, в глазах плескался ужас человека, у которого внезапно выключили свет.
— Товарищ подполковник. Я же… я не вижу ничего! Скорость, крен… Как я лететь буду? — начал спрашивать Петрухин.
— А ты на улицу смотри, Саша. Там всё нарисовано. Лучше любых приборов. Вот смотри!
Я ввёл вертолёт в правый вираж и показал Александру, чтобы тот посмотрел на остекление кабины.
— Линию естественного горизонта видишь? Вот и сохраняй положение вертолёта соответствующими отклонениями рычагов управления. И дышать не забывай.
Я убрал руку с ручки управления. Вертолёт перестал рыскать.
— Теперь слушай машину. Слышишь звук лопастей? Слышишь двигатели? Если тон меняется — значит, ты что-то делаешь не так. Тянешь или разгоняешь. А теперь давай, плавно, и в левый вираж.
Петрухин, всё ещё пребывая в лёгком шоке, осторожно отклонил ручку влево. Он искал привычные стрелки, но натыкался взглядом на куртку. Ему ничего не оставалось, кроме как смотреть наружу.
— Вот! Не ищи цифры, ищи картинку. Красиво должно быть. Если картинка красивая — значит, и полёт правильный.
Сначала его движения были неуверенными, мы немного «гуляли» по высоте. Но постепенно, не имея возможности дёргаться из-за каждого отклонения стрелки на миллиметр, он начал пилотировать широкими, плавными движениями. Он стал смотреть на мир за стеклом.
— Получается? — спросил я, когда мы замкнули круг.
— Вроде… да, — удивлённо ответил Петрухин. Он вдруг обнаружил, что не падает, что вертолёт слушается, и что лететь, глядя на горизонт, гораздо проще, чем пялиться в кабину.
Закончив задание, мы развернулись на обратный курс. На посадке, которая является, наверное, самым сложным элементом, нам пришлось повозиться.
  
А точнее, затормозиться. Саня настолько сильно загасил скорость, что мы от ближнего привода тащились на скорость 80 км/ч. В эфир кто-то даже нервничать начал.
— Первый на посадке. Мы торопимся, — возмутился кто-то из инструкторов в эфир.