Кавказский рубеж 10 (СИ)

Пока Илья давал последние указания Петрухину, я прошёл мимо них к вертолёту, где возились техники.
У открытой сдвижной двери стояли двое: старший прапорщик Володя Синицын, техник вертолёта и бортач Ваня Исаев. Увидев меня, они оторвались от формуляров.
— Здравия желаю, товарищ подполковник! — улыбнулся Володя, вытирая ветошью руки.
— Привет, мужики. Как аппарат? Не кашляет? — поздоровался я с каждым.
  
— Как часы, Сан Саныч. Все регламенты выполнены, заправлен, к вылету готов.
Я отдал сумку с гарнитурой Ивану, чтобы он её подключил, а сам подошёл ближе к Синицыну.
— Володь, как дома? Как мама себя чувствует?
Лицо техника сразу стало серьёзным, в глазах мелькнула тёплая искра.
— Спасибо, Сан Саныч, лучше. Гораздо лучше. Врачи в Куйбышеве сказали, вовремя успели. Если бы не вы тогда… — он запнулся, подбирая слова.
Я хлопнул его по плечу. Как раз тогда я остался за командира, и нам пришлось быстро доставлять маму Володи в Куйбышев. Ночь бы она не пережила. Так что пришлось лететь в дождь.
— Брось. Мама это самое дорогое.
— Да уж, я ту ночь на всю жизнь запомнил. Дождь стеной, темень… А вы плюнули на инструкции, зашли прямо на стоянку у Центральной больницы. Хирург потом говорил, что ещё час и всё, не спасли бы…
— Ну будет, Володь. Маме привет передавай.
— Обязательно! Она за вас свечку каждый раз ставит.
Я улыбнулся и повернулся обратно к Ковалёву и Петрухину.
— Так, Илья Борисыч свободен. Иди к своей группе, занимайся с остальными.
Инструктор удивлённо моргнул, явно не ожидая, что его так сразу отпустят, но спорить не стал.
— Есть, товарищ подполковник. Разрешите идти?
— Иди.
Когда Ковалёв удалился, я остался наедине с курсантом. Петрухин выглядел так, будто его оставили в клетке с тигром.
— Ну что, Александр Александрович. Предполётный осмотр выполнил?
— Так точно! Осматривал.
— Плохо, значит, осматривал, если так неуверенно говоришь. Пошли, ещё раз пройдём.
Я жестом пригласил его следовать за мной. Мы начали обход с носовой части. Я шёл не спеша, касаясь ладонью холодного металла фюзеляжа.
— Запомни, Петрухин. Вертолёт — он живой. Пока ты к нему как к куску железа относишься, он тебя слушаться не будет. Ты его должен чувствовать задницей, спиной, кончиками пальцев. И он также будет тебе отвечать.
Мы подошли к стойке шасси. Я проверил выход штока и пошёл дальше. Обошли хвостовую балку и заглянули в лючок. Далее проверили рулевой винт и убедились, что сняты чехлы с приёмников воздушного давления.
— И не забывай всегда благодарить за вылет. Как людей, так и вертолёт, — погладил я остекление кабины.
— Понял, — кивнул Петрухин, и мне показалось, что плечи у него чуть-чуть распрямились.
— Тогда вперёд, в кабину.
Мы забрались в кабину. Привычный, тесный мирок, пахнущий кожей и металлом. Я занял правое кресло, а на командирское сел Петрухин. Ваня Исаев привычно устроился на своём месте в проходе.
Запуск прошёл штатно. Прогудела вспомогательная силовая установка. Затем, наполняя кабину вибрацией и мощным гулом, поочерёдно ожили двигатели. Лопасти несущего винта лениво провернулись, а затем слились в прозрачный, сверкающий на солнце диск. Стрелки приборов заняли свои рабочие сектора.
Я откинулся на спинку кресла, демонстративно расслабив руки на коленях, хотя ноги мягко легли на педали, а левая рука была в сантиметре от рычага шаг-газ.
Пока я подгонял привязные ремни и подключал «фишку», чувствовал на себе взгляд. Повернув голову, я увидел, что Сашка смотрит на меня во все глаза. В этом взгляде было уже не то испуганное оцепенение, что в кабинете, а какая-то щенячья преданность и нескрываемое восхищение.
— Петрухин, — мой голос в наушниках прозвучал громко и чётко.
Курсант вздрогнул.
— Я, товарищ подполковник!
— Ты чего на меня уставился, как на икону? Я не красна девица, любоваться тут нечем. Ты на приборную доску смотри. Она тебе сейчас гораздо больше интересного расскажет. Температура, давление, обороты — вот твои лучшие друзья на ближайшие сорок минут.
Я перегнулся через центральный пульт и ободряюще похлопал его по плечу. Жест был простой, но я почувствовал, как мышцы под его комбинезоном, натянутые как струны, чуть расслабились.
— Расслабься, Саня. Мы просто работаем. Зачитывай карту контрольных докладов.
— Понял, карту!
Все доклады «прописали» на магнитофон, и пришло время выруливать.
— Запрашивай, — кивнул я курсанту.
Петрухин нажал тангенту радиосвязи.
— Снабженец, я 441-й, запуск произвёл, карту выполнил, предварительный.
Голос у него дрогнул лишь на секунду, но фразу он закончил ровно.
— 441-й, я Снабженец, разрешил, — отозвался руководитель полётами.
— Группе руководства, добрый день от 002-го, — быстро поздоровался я в эфир.
— Приветствуем!
Я специально отвернулся к блистеру, делая вид, что меня безумно заинтересовал проезжающий вдалеке топливозаправщик. Пусть тёзка думает, что я ему полностью доверяю. Но периферийным зрением я цепко следил за каждым его движением.
Вертолёт качнулся и мягко покатился по бетонке. Петрухин вёл машину аккуратно, стараясь держать линию разметки. Он не дёргал ручку, и это уже было хорошим знаком.
— 441-й, карту выполнил, взлёт с транзита в зону, — доложил он, когда мы замерли в начале транзитных ворот на магистральной.
— 441-й, взлетайте, зона 2.
— Понял, — выдохнул Петрухин, больше для себя, чем для меня.
Я продолжал играть роль пассивного наблюдателя. Сейчас будет одни из самых сложных элементов — отрыв и висение.
— Так, взлётный курс 135°. Отход на первом развороте, — проговорил Петрухин по внутренней связи.
— Верно. Там за нами очередь. Не задерживай, — сказал я, намекая, что на магистральной уже выстроились несколько бортов.
— П… понял, — ответил Саша и начал поднимать рычаг шаг-газ.
Обороты выросли. Гул двигателей стал плотным и давящим на уши. Вертолёт задрожал, готовый оторваться от земли. Петрухин ещё потянул «шаг-газ» вверх.
«Восьмёрка» неохотно оторвала колёса от бетона. Сначала левое, потом правое. Нас качнуло. Курсант дёрнул ручкой вправо, парируя крен, но слишком резко. Вертолёт мотнуло обратно.
«Спокойно, не вмешиваться», — приказал я себе.
А Ми-8 продолжало качать, но в пределах эксплуатационных ограничений. Петрухин, закусив губу, чуть задержал ручку. Машина с трудом, но замерла на высоте трёх метров. Висение у парня совсем не получилось.
Тут Саня отклонил ручку от себя так, что я только и увидел перед собой серый бетон. В последний момент, я успел слегка придержать ручку, чтобы мы не «клюнули» носом.
Пока вертолёт разгонялся, я поглядывал за Петрухиным. Он, в отличии от меня, смотрел только на приборы. Ещё немного и носом уткнётся в авиагоризонт.
— Параметры в норме? — спросил я спокойно, нажав кнопку СПУ.
— В норме. Температура газов, давление масла в норме, обороты… — скороговоркой говорил Саня, бегая глазами по приборам.
— Хорошо.
Петрухин попытался плавно взять ручку на себя, чтобы вывести вертолёт в горизонтальный полёт. Вышло не очень. Мы чуть было «горку» не сделали, но тоже в пределах ограничений.
— 441-й, на первом, 300. Выход во вторую, — доложил Саня.
— 441-й, разрешил во вторую с набором, — ответил ему руководитель ближней зоны.
— 441-й, понял, 800.
Мы шли в наборе высоты, но полёт этот больше напоминал езду по ухабам на телеге с квадратными колёсами. Вертолёт трясло и подёргивало. Я скосил глаза на приборную доску: стрелки пилотажно-навигационных приборов плясали джигу. Авиагоризонт «гулял» по крену, вариометр нервно дёргался то вверх, то вниз, показывая то плюс пять, то ноль метров в секунду.
  
Петрухин боролся с машиной, как с диким зверем. Его правая рука судорожно сжимала ручку управления, совершая массу лишних, мелких и резких движений. Он пытался поймать каждое колебание, но запаздывал, и вместо стабилизации только раскачивал вертолёт ещё больше. С лица курсанта уже лился пот, хотя в кабине было нежарко.