Долина смерти (ЛП)

— Давно?
Он внимательно осматривает лесную подстилку, будто видит что-то, что недоступно моему взгляду.
— Сложно сказать. Но следы ведут от тропы в сторону скал.
Я смотрю в том направлении, куда он показывает. Небольшой гранитный хребет возвышается над склоном холма, примерно в полумиле от нас.
— Возможно, ничего особенного, — говорит он, но уже идет в ту сторону быстрым, решительным шагом. — Но стоит проверить.
  
Я следую за ним, стараясь не смотреть на то, как перекатываются мышцы его спины под рубашкой, стараясь сосредоточиться на цели нашей поездки. На Лейни. А не на том, что Дженсен МакГроу пахнет сосной, речной водой и чем-то диким, неуловимым.
— Думаешь, это может быть связано с Лейни? — спрашиваю я, стараясь идти в ногу с ним.
— Не-а, — отвечает он. — Но мы разбили лагерь здесь прошлой ночью, поэтому стоит проверить, не было ли здесь кого-то еще… поблизости.
Я заметила, он всегда осторожен, не питает меня ложными надеждами. Никогда не обещает того, чего не сможет выполнить. Это должно вызывать больше доверия. Но вместо этого я задаюсь вопросом: в чем еще он так осторожен?
Тропа, по которой идет Дженсен, едва видна, скорее он чувствует ее, чем видит. Не понимаю, как ему это удается, но нельзя не заметить его сосредоточенность и внимание к деталям, которые я бы просто не заметила.
— Смотри, — говорит он после нескольких минут молчания. — Полемониум.
Мое сердце замирает, а затем начинает бешено колотиться от увиденного. Группа сине-фиолетовых цветов колышется на ветру, прижавшись к гранитной скале, к которой мы направлялись. Они нежные, но крепкие, те дикие цветы, которые выживают в суровых альпийских условиях, где мало что еще растет.
— Лейни их любила, — шепчу я, прижимая руки к груди, словно пытаясь удержать сердце внутри, и меня захлестывает грусть.
Дженсен поворачивается ко мне, нахмурив брови. — Неужели?
— С самого детства. Папа однажды взял нас в поход возле горы Шаста, и там были целые поля этих цветов. Она называла их своими «горными друзьями», — от воспоминания у меня в горле появляется ком. — Она даже пыталась выращивать их дома, но они не прижились.
Он смотрит на цветы, потом на меня, и в его взгляде не прочитать, что он думает.
— Полемониум в естественных условиях растет только выше трех тысяч метров. Мы находимся недостаточно высоко. Они не должны здесь быть.
— Что ты хочешь сказать?
— Кто-то посадил. Недавно. Они не успели укорениться, чтобы размножаться сами.
Я подхожу ближе к нежным синим бутонам, мои пальцы слегка дрожат, когда я тянусь, чтобы коснуться одного из них. — Ты думаешь… — начинаю я, и моя надежда становится почти осязаемой. — Лейни могла посадить их три года назад?
— Не знаю, — говорит он. — Мог кто угодно.
Невысказанный вопрос повисает между нами. Если не Лейни, то кто? И почему ее любимые цветы здесь, сейчас?
Дженсен поднимает взгляд на скалу.
— Давай осмотрим эти камни. Похоже, там кто-то мог укрыться.
Я следую за ним, когда он обходит гранитную скалу. С дальней стороны, скрытой от главной тропы, скалы образуют естественную нишу. Защищенная от ветра, она могла бы стать неплохим местом для лагеря.
— Здесь кто-то был, — говорит Дженсен, указывая на небольшой, тщательно обустроенный костер. — Несколько раз.
Он действует с отработанной эффективностью, осматривая каждый дюйм этого места. Я смотрю на его руки — те самые руки, которые рисовали огненные следы на моей коже, теперь осторожно сметают сосновые иголки, переворачивают обгоревшие камни, читают истории, которые я не могу увидеть.
— Дженсен, — зову я, заметив что-то, застрявшее в трещине между двумя валунами. — Здесь что-то есть.
Он оказывается рядом со мной в мгновение ока, его близость вызывает прилив тепла, несмотря на серьезность момента. Осторожно он извлекает предмет.
Плетеный кожаный браслет, который делают в летних лагерях и на ярмарках ремесел. Простые коричневые шнурки с амулетом, маленьким металлическим диском с выгравированной горной вершиной.
У меня перехватывает дыхание.
— Это… это моей сестры.
Дженсен молча отдает его мне, наблюдая, как я переворачиваю его в ладони. Кожа полопалась, но сохранилась в целости и сохранности.
Но сейчас, когда я держу его в руках, я не уверена.
— Он выглядит точно так же, как тот, что я подарила ей на шестнадцатый день рождения, — говорю почти шепотом. — Я купила его, потому что она любила горы. Она носила его постоянно… а потом перестала. Я думала, она его потеряла.
Только я почти уверена, что металл был золотым, а не серебряным, а на амулете было две горные вершины, а не одна.
Дженсен смотрит мне в глаза, и я вижу в них… тревогу? Сочувствие?
— Обри…
— Может быть, она была здесь, — мой голос звучит увереннее, во мне нарастает убежденность. — Разве это не слишком большое совпадение? Это было ее особое место, Дженсен. Она выбрала это место. Она посадила эти цветы.
Он не спорит, но я чувствую его сомнение. Я знаю, о чем он думает. Я вижу только то, что хочу видеть.
И он, вероятно, прав.
— Вопрос в том, зачем прятать браслет таким образом?
Я провожу большим пальцем по амулету.
— Может быть, она не прятала. Может быть, он сломался и упал. Или…
— Или кто-то другой положил его туда, — заканчивает Дженсен за меня.
Эта мысль посылает неприятный холодок по моей спине, несмотря на теплый день. Я осматриваю небольшую поляну, пытаясь увидеть ее глазами Лейни — уединенное место в дикой природе, место, где можно соединиться со своей одержимостью. Место, где никто не услышит ее крик.
Адам сделал это?
Адам убил ее и попытался скрыть улики?
Я пытаюсь посмотреть по-другому.
Как на место преступления.
Дженсен идет вглубь пещеры, где темнее.
— Здесь что-то еще есть.
Я иду за ним, пряча найденный браслет в карман. В полумраке я вижу на стене какие-то отметки, рисунки и что-то похожее на зарубки. Одни более старые, другие совсем свежие.
— Может, это записи группы Доннера, — тихо говорит Дженсен. — Некоторые из этих отметок совпадают с теми, что были найдены в местах их стоянок, где они вели счет дням. Но вот эти… — он указывает пальцем на свежие царапины, не касаясь камня. — Им не больше пяти лет.
Зарубки сгруппированы, некоторые перечеркнуты, другие нет. Под ними странные символы, геометрические узоры, которые повторяются.
— Что это значит? — спрашиваю я.
Дженсен сжимает челюсти.
— Трудно сказать. Может, кто-то проводил здесь исследования. Или это историческая реконструкция. Или…
— Или что?
Он колеблется.
— Группа Доннера занималась не только выживанием. Ходили слухи… легенды о том, что с ними произошло. О том, кем они стали.
— Ты говоришь о каннибализме? — я слышала эту историю от Лейни.
— Местные племена говорили, что употреблять в пищу человеческое мясо — это табу. Что это меняет человека. Не только духовно и морально, но и физически, — его голос становится тише, почти благоговейным. — Говорят, что у гор есть сила… что они сохраняют то, что должно быть потеряно, и превращают то, что не должно меняться.
Поднимается ветер, по коже бегут мурашки. В гроте вдруг становится тесно и темно, словно мы в ловушке.
— Говорят, там был младенец, — продолжает Дженсен. — Джозефина МакАлистер. Ее мать, Амелия МакАлистер, умерла. О родах никто не знал, а семья МакАлистеров отдалилась от остальных, построив свой дом в миле от них. Они стали подозрительными, набожными. Может, из-за каннибализма, может, из-за внутренних ссор. Но ходили слухи, что младенец выжил. Спасатели нашли его, но девушка, которая его отдала, была слишком юна, чтобы быть матерью и не говорила им, чей это ребенок, а только то, что это Джозефина, хотя люди вскоре это выяснили. Прежде чем они успели помочь ей, она убежала в лес и больше не появлялась.
  
Я вспоминаю свой сон.
Младенец на руках у Лейни.