Александровскiе кадеты. Смута (СИ)
— Потому что они тут атаку только изображают, — Ирина Ивановна оказалась рядом. — А прорываться в другом месте станут. Азбука, товарищ начдив.
Траншеи отрыты были на совесть, на накаты пошло всё, что смогли найти, включая сараи с амбарами, пулемёты наготове — «демонстрируют» тут беляки или нет, а кровью они умоются!
И верно — день длился, а цепи добровольцев, едва поднимаясь в атаку, тут же и залегали.
Канонада, однако, всё сильнее гремела у соседей и справа, и слева.
Немного погодя примчался вестовой.
— Подмоги надо! 12-ая дивизия, Нечипоренко подмоги просит! Давит контра, головы не поднять!
Жадов метнул быстрый взгляд на Ирину Ивановну.
— Давай полк Илютина. Полк паровозного завода, бывший Сергеева.
Ирина Ивановна сперва было кивнула, но затем прищурилась, подняла к глазам бинокль, надолго припала к амбразуре блиндажа, обращённой у наступающим белым.
— Чего медлишь? — выходил из себя гонец, напрочь позабыв о субординации. —!2-ая там насмерть стоит!.. Подмогу давай, у вас-то тут тихо!
— Не полк. Один батальон, — вдруг решительно сказала Ирина Ивановна.
— Это почему⁈
— Потому что они только того и ждут. За нами дорога прямая от Миллерово на Вёшенскую, не забыл?
— Думаешь, здесь и ударят? А чего ж мутузятся, встали-легли, легли-встали?
— Как раз и ждут, когда дивизию нашу раздёргают. Полк направо, полк налево — тут-то по нам и ударят.
— Ну, голова, — с уважением выдал Жадов.
На вестового это, однако, не подействовало.
— Хорош базарить, начдив! Помощь давай, говорю тебе!
— Веди батальон, чего медлишь? — обозлился и Жадов. — Слышал, что мой начштаба сказала? Что тут будет главный удар!
— Может, и будет, может, и нет, а только у Нечипоренко совсем худо, вот прямо сейчас!
— Ну так скачи же, не жди! Батальон — тоже много!
Вестовой совсем потемнел лицом.
— Сам ты, начдив, контра настоящая!..
Жадов только сплюнул.
— Будешь время терять — посажу под арест. Как саботажника. Чтобы духу твоего здесь не было через полминуты! Вот приказ Илютину дать тебе один батальон, — начдив-15 наскоро черкнул что-то карандашом на мятом листке бумаги. — Всё, прочь с глаз моих!
Вестовой понял, что дальше упрямиться становится опасно для собственной шеи — схватил приказ и выбежал вон.
Жадов покачал головой.
— Ирина Ивановна… а ты уверена?.. А вдруг надо было и впрямь целый полк давать? Не удержится Нечипоренко, мы в котле окажемся…
— Удержится, — железным голосом сказала товарищ начштаба. — Во-первых, там военспецом подполковник Нифонтов и части из его Волынского полка. Я Нифонтова знаю…
— Нифонтов? — наморщил лоб Жадов. — Погоди-ка… это который же Нифонтов?
— Отец того самого Константина Нифонтова, что с Бешановым в Питере нас с тобой арестовывать явился. Или не арестовывать, не знаю уж — «дела принимать», как они сказали. Но офицер дельный. Смелый. Решительный. На прежнюю власть сильно злой. Нечипоренко может там командовать, но Нифонтов позиции удержит, помяни моё слово.
— А мы?
— И мы удержим.
…Настоящие атаки начались, когда и впрямь ушёл батальон из полка Илютина, когда пушки белых вдруг зачастили, осыпая шрапнелями окопы с траншеями, а гранатами — ближний тыл дивизии. Тяжёлой артиллерии тут не было, только трёхдюймовки, но и этого хватало. Батарейцы Жадова, хоть и «горели революционным рвением», но стрелять с закрытых позиций и по закрытым позициям не умели.
Однако никто не побежал. Хрипя и матерясь, переждали обстрел, кое-как оттаскивая раненых. И — дождались, когда на поле вновь поднялись цепи в длинных шинелях, пошли прямо на них.
Наступали белые умно, перебежками, никто не маршировал и не гнушался «кланяться пулям». А шрапнели так и рвались, обстрел не прекращался.
— Перестанут только когда цепи подойдут почти вплотную, — Ирина Ивановна опустила бинокль. — Умеют, что уж тут… «Огневой вал» это называется, хотя тут, конечно, до настоящего ой как далеко…
— Как бы нам и этого не хватило, — Жадов погладил ложе винтовки рядом. — Что ж, придётся по старинке, «пуля дура, штык молодец».
— Если всё сделали правильно, не придётся. Если пулемётчики сидят в блиндажах, как приказано.
…И, едва стихла артиллерия, едва цепи белых поднялись — уже совсем близко, совсем рядом! — уже рванулся их рёв, никакое не «ура», как с флангов 15-ой дивизии ударили тщательно укрытые там «максимы».
Белые не добежали до линии траншей. Под свинцовым ливнем вновь залегли, и тут уже воспрявшие духом бойцы Жадова взялись за винтовки.
Текли мучительные минуты, и вот — осторожно, пригибаясь, белые начали отходить. Вскакивали, пробегали сколько-то саженей, падали снова; иные с колена стреляли в сторону красных, но едва ли кого-то задевали: траншеи у Жадова были отрыты глубокие, по уставу.
— Тащ комдив, ударить бы по ним! — горячо зачастил командир питерской роты, державшей самый центр позиции.
— Какое «ударить», Михеев, они всю твою роту положат, пока добежишь!.. Ах ты ж, нечистая ты сила, а ну быстро, останавливаем!..
Наверное, с сотню бойцов петербургского полка 15-ой стрелковой думали так же, как и их комроты. Без приказа, без команды, вскочили в полный рост и, как положено, с «ура!» ринулись на отползающие цепи белых.
— Штокштейн!.. — ахнула Ирина Ивановна.
И точно — первым на бруствер вскочил именно начальник особого отдела, в руке маузер, закричал что-то, бросился вперёд, увлекая за собой остальных.
— Назад! — заорал Жадов, бросился наружу. — Назад, мать вашу!..
Ирина Ивановна — следом. Хватали бойцов за плечи, за полы шинелей, за рукава, останавливая храбрый, но безумный порыв. Потому что белые встретили подняшихся красных именно так, как умели, как их учили — спокойно, без паники, хладнокровно встречая атакующих очередями в упор из «фёдоровок» и ручных пулемётов.
Треть вскочивших бойцов Жадова смело сразу. Остальные, слава Богу, попадали кто куда.
— Назад! — надсаживался Жадов. Рискуя, вскочил на насыпь, рядом тотчас же свистнуло, и Ирина Ивановна с силой сдёрнула комиссара вниз.
— Назад! Назад давай! — звали своих и другие красноармейцы.
Кое-как, на карачках, ползком, отходили. Белые отступали тоже, и только на ничейной полосе остались те, кого судьба сегодня наметила «к отправке».
Среди тех, кто выжил и спрыгнул обратно в спасительную щель траншеи оказался и Штокштейн — раскрасневшийся и, в отличие от многих других, даже не ранен'
И прежде, чем Жадов с Ириной Ивановной успели хоть слово сказать, истеричным фальцетом завопил:
— Измена!..
— Какая измена, так тебя, Шток, и растак, куда людей повёл⁈
— Измена! Мы бы их смяли!.. — Штокштейн, казалось, сейчас забьётся в падучей.
— Атака не подготовлена. Направление неизвестно. Ближайшей задачи не поставлено. Взаимодействие не отработано. Полки дивизии имеют приказ на удержание позиций, а не на атаку и преследование противника, — холодно и ровно, словно на занятии в Николаевской академии Генштаба отчеканила Ирина Ивановна.
— Вот это и есть измена, что «не поставлено» и «не отработано»! — не сдавался Штокштейн. — Мы бы их погнали!..
— Ровно до их пулемётов. И положили бы там всю дивизию.
Над полем боя взлетело одна за другой две белых ракеты. А над отходящими цепями добровольцев так же внезапно поднялся белый флаг.
— Это что ещё такое? — у Штокштейна была уже явно готова очередная тирада, но тема сменилась.
— Предложение перемирия, что ж ещё. Вынести раненых, оказать им помощь. Такое повсеместно практиковалось с японцами.
— Что за изменнические разговоры? — вновь вскинулся Штокштейн. — Хотят контры золотопогонные своих раненых выручать — пусть подходят с поднятыми руками, бросают оружие и сдаются в плен!
— Там и наши раненые, — напомнила Ирина Ивановна.
— Если б мы атаковали и пошли до конца, то уже помогали бы нашим! Это по вашей вине, начштаба Шульц, всё и случилось!