Там мы стали другими
В любом случае я буду продолжать писать тебе сюда. Буду держать тебя в курсе. Можно только гадать, что будет дальше. Впервые за долгое время у меня появилась маленькая надежда. Я не то чтобы надеюсь, что скоро станет лучше. Разве только на то, что все изменится. Иногда и этого достаточно. Потому что перемены говорят о том, что все-таки что-то происходит, где-то внутри всего этого, и мир по-прежнему вращается, как ему и положено, а значит, никогда не останется таким, как сегодня. Скучаю по тебе.
Октавио принес мне первые пять тысяч на следующий день после того, как я показал им все оружие. Я оставил на кухонном столе три тысячи долларов в чистом конверте, как обычно делал Мэнни. На оставшиеся две тысячи купил дрон и пару очков виртуальной реальности.
Я мечтал о беспилотнике с тех пор, как узнал о предстоящем пау-вау. Я знал, что Октавио не разрешит мне туда пойти, но мне хотелось посмотреть. Убедиться, что все прошло удачно. Иначе вина за провал ляжет на меня. Если что-то пойдет не так, это конец. План Октавио – это все, что у меня было, не считая мамы в плачевном состоянии. Приличные дроны теперь доступны по цене. И я читал, что дрон, летающий с камерой и прямой трансляцией, в комплекте с очками виртуальной реальности, дает ощущение полета.
Дрон, который я купил, имел радиус полета в три мили и мог зависать в воздухе в течение двадцати пяти минут. Камера на нем снимала в разрешении 4K. Стадион находился всего в миле от нашего дома на 72-й улице. Я запустил самолетик с заднего двора. Мне не хотелось тратить время впустую, так что я сразу поднял его прямо вверх, примерно на пятьдесят футов, и направил в сторону станции БАРТа. Эта штука действительно могла летать. И я вместе с ней. Видел все своими глазами. В очках виртуальной реальности.
Оказавшись на задворках центрального поля, я поднялся вверх и увидел парня, показывающего на меня с трибун. Я подлетел к нему поближе. Это был уборщик – с палкой для сбора мусора и большим мешком. Старик достал бинокль. Я подобрался еще ближе. Что он мог сделать? Да ничего. Я подлетел чуть ли не вплотную к нему, и он попытался дотянуться до дрона. Он явно разозлился. Я понял, что дразню его. Мне не следовало этого делать. Я отстранился и снова спустился на поле. Направился к правой стенке, затем вниз по линии «фола» обратно в «инфилд». На первой базе я заметил, что у дрона осталось десять минут автономной работы. Я не собирался терять тысячу долларов, но мне хотелось закончить в «доме». Я добрался туда и уже собирался повернуть обратно, когда увидел, как старик с трибуны приближается ко мне. Он выбежал на поле, взбешенный, как будто намеревался схватить дрона и грохнуть его об землю, растоптать. Я отступил назад, но забыл подняться вверх. К счастью, я уже довольно давно играю в видеоигры, и мой паникующий мозг запрограммирован на четкие действия в экстремальных ситуациях. Но на секунду я оказался достаточно близко, чтобы сосчитать морщины на лице старика. Он умудрился задеть дрон своей палкой, что едва не закончилось катастрофой, но я все-таки взмыл вверх с бешеной скоростью, в считаные секунды поднимаясь на высоту в двадцать или сорок футов. Я облетел стены и сразу же вернулся домой, на задний двор.
Дома я смотрел видео снова и снова. Особенно понравилась финальная часть, где старик почти достал меня. Черт, захватывающее зрелище. Все в реале. Как будто я за штурвалом. Я хотел было позвонить Октавио и рассказать ему о своем приключении, когда услышал крик наверху. Мама.
После смерти Мэнни я постоянно испытывал беспокойство, словно ожидая следующей беды. Я взбежал по лестнице, распахнул дверь и увидел маму с конвертом в руках. Ее палец скользил по банкнотам, словно пересчитывая их. Может, она подумала, что деньги оставил Мэнни? Что он каким-то чудом вернулся или все еще здесь? Неужели решила, что это знак?
Я уже собирался сказать ей, что деньги от меня и Октавио, когда она подошла и обняла меня. Притянула мою голову к своей груди. И только повторяла:
– Прости, мне так жаль. – Я думал, она имела в виду свою немощь, вечное прозябание в постели. То, что сдалась. Но, пока она повторяла это снова и снова, до меня постепенно доходило, что она говорит обо всем, что случилось с нами. Как много мы потеряли, как были одной семьей, как хорошо нам было когда-то. Я пытался сказать ей, что все в порядке. И тоже не уставал повторять: «Все хорошо, мама» на каждое ее «прости». Но очень скоро поймал себя на том, что тоже прошу прощения. И мы оба так и просили друг у друга прощения, пока не затряслись в рыданиях.
Блу
Мы с Полом стали мужем и женой в традициях типи [70]. Некоторые называют это ритуалом Туземной американской церкви. Или Путь Пейоты [71]. Мы считаем пейот лекарством, что так и есть. Я все еще верю в это так же, как верю, что почти все может быть лекарством. Отец Пола обвенчал нас на церемонии типи два года назад. Перед тем самым очагом. Тогда-то он и дал мне мое имя. Меня удочерили белые люди. Теперь мне понадобилось индейское имя. У шайеннов оно звучит как Ота'таво'оме, но я не умею произносить его правильно. Оно означает: Голубой Пар Жизни. Отец Пола стал называть меня Блу [72] для краткости, и это прижилось. А прежде меня звали Кристел.
Мою биологическую маму зовут Джеки Красное Перо, и это практически все, что я о ней знаю. Приемная мама сказала мне на мой восемнадцатый день рождения, как зовут мою биологическую маму, и добавила, что она из шайеннов. Я знала, что не принадлежу к белой расе. Во всяком случае, до мозга костей. Потому что, хотя волосы у меня темные, а кожа коричневая, я вижу себя изнутри совсем другой, когда смотрюсь в зеркало. Внутри я чувствую себя такой же белой, как та длинная белая подушка в форме таблетки, которую мама заставляла меня выкладывать на кровать, хотя лишняя подушка мне только мешала. Я выросла в Мораге – пригороде на другой стороне Оклендских холмов, – так что у меня куда больше прав называть себя дитя Оклендских холмов, чем у остальных местных ребятишек. Так получилось, что я выросла в достатке, в богатом доме с бассейном на заднем дворе, с властной матерью и вечно отсутствующим отцом. Я приносила домой устаревшие расистские оскорбления из школы, как будто никуда и не уходили 1950-е годы. Оскорбления, конечно же, с мексиканским душком, поскольку там, где я выросла, люди не знают, что коренные американцы все еще существуют. Вот как сильно Оклендские холмы разделяют нас с Оклендом. Эти холмы словно преломляют время.
Я не стала суетиться по поводу того, что узнала от мамы в день своего восемнадцатилетия. Я отложила эту информацию в сторону на долгие годы. И по-прежнему чувствовала себя белой, невзирая на то, что со мной повсюду обращались так, как с любым другим темнокожим.
Я получила работу в Окленде в Индейском центре, и это помогло мне ощутить принадлежность к собственным корням. Однажды я просматривала Крейгслист [73] и увидела объявление о том, что мое племя в Оклахоме ищет координатора по работе с молодежью. Как раз этим я и занималась в Окленде, поэтому подала заявление, на самом деле не думая, что получу работу. Но меня приняли, и через несколько месяцев я переехала в Оклахому. Пол стал моим боссом. Мы съехались спустя всего месяц после того, как я перебралась на новое место. Если вдуматься, очень скоропалительный шаг. Но отчасти эта стремительность вызвана церемонией. И тем снадобьем.
Мы устраивали церемонию каждый уик-энд, иногда лишь втроем – я, Пол и его отец, если больше никто не приходил. Пол занимался разведением очага, я приносила воду для отца Пола. Никогда не познаешь медицину, если не знать лекарств. Мы молились о том, чтобы мир стал лучше, и каждое утро, выходя из типи, чувствовали, что это возможно. Конечно, ведь мир просто вращается. Но все обретало идеальный смысл. Там, внутри. Я могла испариться и вместе с дымом и молитвами уплыть в небеса через перекрещенные столбы типи. Могла исчезнуть и дрейфовать там, наверху. Но после смерти отца Пола все, о чем я так долго молилась, перевернулось вверх дном и обрушилось на меня кулаками Пола.