Хозяйка заброшенного поместья (СИ)
Впрочем, был у моего папы и другой рецепт — воск, натуральная олифа и скипидар. Раз есть восковые свечи, есть и воск. Олифа — это вываренное особым образом льняное масло, тоже не должна быть редкостью в этом мире. На худой конец, можно и просто льняное масло взять, на кухне вон стоит. А бутыль со скипидаром я своими глазами в сарае видела. Удивительно, что Марья его еще на мази от радикулита не перевела.
Олифа тоже нашлась в сарае. Взяв все необходимое, я зашла на кухню — сварить пропитку — и остолбенела в дверях, глядя на грязные следы на полу. Незнакомая девушка в грязных лаптях развернулась ко мне от таза с посудой, поклонилась.
Это, значит, та самая работница и есть. Как бы мне ее теперь не пристукнуть сгоряча.
16.1
Вот уж не думала, что проснется во мне это «ходют тут по мытому!» Взяв себя в руки, я спросила как можно мягче:
— Вы — Дуня? Евдокия?
Ее глаза вдруг стремительно наполнились слезами.
— Грех вам, барыня, над простой девушкой издеваться.
Нет, это не детский сад, это филиал дурдома на выезде.
— То есть? Как я над вами издеваюсь?
Она не ответила, только смотрела часто моргая.
— Марья! — крикнула я, отчаявшись что-то понять.
Та явилась тут же.
— Дуня! Уже за посуду взялась? Молодец, расторопная!
— Марья, познакомь нас, пожалуйста.
— Да ладно те… Вам, — поправилась она. — Не шутите так, барыня. Это я посмеюсь, что вы со мной как с госпожой разговариваете, а кто и расстроится.
До меня наконец дошло.
— Дуня, так ты обиделась, потому что я на «вы» обратилась?
— Да что вы, барыня. — Она затеребила фартук. — Кто я такая, чтобы на вас обижаться?
— Хорошо. — Кажется, дальше извиняться не стоит, девушка решит, что я продолжаю издеваться. — Тогда сойдемся на том, что я не хотела тебя обидеть, а ты не обиделась. И, раз уж Марья тебе не объяснила, давай я сразу расскажу несколько правил, их надо соблюдать.
— Как скажете, барыня.
«Не называй меня барыней!» — хотелось мне попросить, но что-то подсказывало: не поможет.
— Первое. — Я указала на грязные следы на кухне. — Чтобы вот этого не было…
— Так я сейчас подотру! — перебила меня Дуня. Метнулась в сторону двери в прачечную. С лаптя посыпалась пыль.
— Стоять! — рявкнула я.
Подпрыгнули не только Дуня с Марьей, но, кажется, и посуда.
Я-то думала, что Виктор хотел меня задеть, когда говорил, будто на моей кухне только нищих и кормить, а на самом деле здесь действительно о гигиене понятия не имели! Марья каким-то чудом сама руки и кухню держала в чистоте, наверное барыня выдрессировала. Однако не видела ничего плохого в том, что посуду моет девушка в юбке, покрытой по подолу пылью и соломой из куриной подстилки, и в грязных лаптях. А я еще тифу удивлялась!
— Первое. На кухню — только в чистом, как в операц… В смысле, грязную обувь снять, грязную одежду переодеть. Если хлев чистила или там когда снег растает и распутица начнется, уличную обувь меняешь на домашнюю, как только порог дома переступаешь.
— Так где это видано, барыня… — встряла Марья, и мои без того невеликие запасы терпения закончились.
— Я. Так. Велю.
Ну в самом деле, не объяснять же им про микробов! То есть объяснить-то можно, но опять скажут, что какая-то барская блажь. Все же испокон веков в одной одежде что в избе, что хлев чистить, что спать на лавке, и ничего… И грязи с улицы не натаскаешь: что на улице земля, что в избе на полу земля.
Виктор, к слову, тоже в уличных сапогах по кухне топтался, так что это не народ темный, это обычаи местные. Правду говоря, я сама в одних валенках бегала и по дому, и на улице, но одно дело — со снега в кухню пройти, другое — из хлева! Кстати, надо бы подать пример и переобуться, когда по полу дуть перестанет. Недолго осталось. Галерею до ума доведу, печи завтра уже можно будет топить нормально.
— Вот теперь узнаю свою касаточку, как дурь втемяшится… — пробурчала нянька себе под нос.
Я сделала вид, будто не услышала.
— Заходишь в кухню — первым делом моешь руки. Вот здесь. — Я указала на рукомой. — С мылом! И неважно, насколько чистыми они выглядят. Зашла в кухню — вымыла руки. Все понятно?
— Как прикажете, барыня, — Дуня смиренно начала мыть руки.
Марья покачала головой, но, видимо, слишком уж свирепый был у меня взгляд, промолчала. Я дождалась, пока она закончит и добавила.
— Раз все понятно, иди переодевайся.
Марья все же не выдержала:
— Так куда она пойдет переодеваться? В деревню побежит за юбкой да вторыми лаптями?
— Да, ты права. Незачем туда бегать.
В конце концов, если работодатель настаивает на спецодежде для работы, правильно будет, если он сам ее и выдаст.
— Дуня, ты пока побудь в девичьей, я сейчас, — приказала я.
Девушка молча шмыгнула сквозь кухню за дверь.
— Марья, пойдем посмотрим в маменькиных сундуках, что можно девушке дать из одежды. Чтобы не решила, будто я над ней опять издеваюсь. И в кладовке я видела валенки.
Латаные, с подшитой подошвой и размера на два больше нужного — но на те обмотки, что Дуня поддевала под лапти, может, и сойдет.
— Да где это видано, чтобы поденщице с барского плеча одежду давали! — возмутилась Марья.
— Да где это видано, чтобы из хлева сразу на кухню таскаться, не переодевшись!
Нянька удивленно посмотрела, и я поняла, что сейчас услышу «а что такого».
— Марья, там, где готовят еду, должно быть чисто. Неужели маменька тебе не говорила? Всегда чисто, понимаешь?
— Так как же на кухне-то всегда чисто может быть! То мука, то с картошки-морковки земля, то мясо, то перья куриные…
— Перья, а не помет! — И, прежде чем она открыла рот возразить, я добавила: — Так ты мне поможешь найти одежду, чтобы дать Дуне и не обидеть ее, или мне извиниться перед ней и отправить домой, заплатив десяток змеек в качестве…
— Да где это видано — ни за что ни про что платить! — перебила нянька. — Тебе бы только добро да деньги транжирить!
Я не ответила, пристально глядя на нее. Марья сдалась первой.
— Из маменьки твоей сундуков ничего ей не надо давать. Барская это одежда. Тем, кто постоянно при господах живет, вроде меня да Петьки — еще туда-сюда, а ей в деревню куда такое? Люди засмеют, скажут, эка барыня заделалась! Только и останется ей, что распороть да на покрывало какое пустить, чтобы добро не пропадало.
Как по мне, лучше пусть кому-то ненужное больше платье покрывалом послужит, чем будет у меня в сундуке ветшать, но еще сильнее ссориться с Марьей не хотелось, и я спросила:
— Тогда что делать?
16.2
— Оставить все как есть, да тебе ведь если шлея под хвост попала, не остановишься, — проворчала Марья. Добавила: — Подари ей холстин пару, я подскажу каких. И нитки с иглой дам. Долго ли сарафан да передник сшить. Сегодня и займется, до завтра управится.
Работница сидела на лавке, кутаясь в платок. Придется и здесь окна конопатить…
Холсты Дуня взяла чуть ли не с благоговением. Поклонилась, благодаря меня за доброту.
— Хватит, — оборвала я ее. Чувствовала себя ужасно неловко. Какая я барыня, в конце концов, такая же деревенская девка, как она! — Управишься за сегодня с сарафаном и передником?
— Конечно, барыня, там и делать нечего, если не расшивать.
— Разошьешь уж потом как-нибудь, — решила я.
Она снова поклонилась, а когда я выходила из девичьей, погладила валенки, будто какую-то драгоценность.
— А что, у нее семья совсем бедная? — полюбопытствовала я, вернувшись на свою половину дома.
— Когда-то хорошо жили, — вздохнула Марья. — Да только как отца медведь заломал, худо стало. Мать-то у нее работящая, и сестры, да что толку, если девки одни в семье.
— А дядя? Который на зиму в город ходит?
— Так у того своих семеро по лавкам скачет, где тут за чужой семьей приглядывать. Помогает иногда чем может… Ты не думай, касаточка, — спохватилась она. — Я не из жалости ее позвала. Девка она работящая, справная, толк будет. А там поглядишь, может, и оставишь ее. Если сама теперь станешь жить, работники-то в доме понадобятся, да хоть горничная та же.