Амальгама власти, или Откровения анти-Мессинга
– Ну, это еще как посмотреть… – строго заметил его собеседник.
– Вот вы, Малюта Лаврентьевич, сморите на меня как кобра, это тоже кобь! Вроде как змеиный гипноз, от которого у меня живот холодеет.
– Ну что ж, пришла пора поговорить начистоту, так сказать, узнать всю подноготную… – Малюта потер руки.
– Ногти рвать будете? – усомнился Марей.
– Если будете упорствовать, – уточнил Малюта. – Мы проверили ваши картины на спектрометре в лаборатории Гаряева. Вывод неутешительный – «нерукотворное письмо», то есть не нашли ни одного штришка или мазка кистью, кроме ваших «подмалевков» по готовому полю, и состав ваших красок оказался на удивление прост – это вода с минеральной смолой и немного ртути!
– Так и есть, енисейские старатели эту горную смолку мощью зовут. Она и костки сращивает, и много чего доброго творит!
– И где вы добыли сие дивное вещество?
– Я же старатель, в горах и нашел!
– Место помните?
– Этого я вам не открою, хоть пилите меня циркуляркой, – поник рыжей головой Марей.
– Мы не в цирке, – строго заметил человек-удав. – Это там в последнее время все время кого-то пилят.
Скрипнула дверь, и в кабинет, потирая руки с морозцу, вошел Авенир. Марей с надеждой подался к нему, но тот решительно пресек его наивный порыв.
– За последний месяц ты, любезный, не написал ни одной новой картины. Позволь узнать – почему? – строго спросил он Зипунова.
– Вдохновение не посетило.
– «Вдохновение»? – издевательски вопросил Малюта.
– Не прикидывайтесь сибирским валенком, Зипунов, ваше «Сказание о земле Сибирской» выдает вас с головой! – прикрикнул на художника Малюта. – Вы одной левой рисуете то, над чем бьются лучшие умы человечества! Кто вас информирует? Советую вам быть предельно откровенным.
– А мне почем знать? – засуетился Зипунов, кажется впервые напуганный по-настоящему. – Я эту смолку с водой мешаю, картон смачиваю и сверху еще разбрызгиваю, ну объясню ей, чего хочу увидеть, вроде как задание даю, а утром, как на фотобумаге, проявляются картинки: хошь – из прошлого, а хошь – из будущего!
– А давайте-ка полюбуемся на ваши картинки, может быть, они окажутся более разговорчивыми, – поднажал Авенир.
Он пошевелил картоны, аккуратно приставленные к стене, выбрал первую попавшуюся и замер.
– Ну, видишь чё? – ехидно спросил Марей.
Малюта поверх очков уставился на пустой картон, такой пустой и гладкий, что выть хотелось. Авенир тасовал картоны, уцелевшие в слякоти Столешникова переулка.
– Что за непонятки? Картины где? – с угрозой приступил он к Марею.
– А это называется прощание с иллюзиями, – прокомментировал Марей.
– Что-то ты больно мудрый, Зипунов, для старателя, – зловеще заметил Малюта.
– А я до того, как породу мыть начал, три года по малолетке сидел, а на зоне из книг были только Библия и словарь атеиста. Вроде умные люди их писали, только ни в одной из этих книг я правды не нашел!
– Ты дурить-то кончай, порода недомытая! – прикрикнул на него Авенир и выразился в сердцах не совсем аккуратно.
– Типун тебе на язык, – опустив глаза, смиренно ответил Марей. – Почто мать-покойницу тревожишь?
Авенир едва заметно изменился в лице и похлопал себя ладонями по груди и бокам, точно искал завалившийся куда-то бумажник, и наконец нашел предмет беспокойства: кончик языка неудержимо чесался, точно просилось наружу гадючье жало. Он зажал себе рот и с глухим воем бросился к зеркалу. На языке и вправду выскочило что-то вроде пенька с лягушачьими глазками. Глазки игриво подмигнули ему, и пенек вытянулся в мохнатого лешачка, полную копию Марея, и так же, как он, молодцевато приосанился перед зеркалом.
Нечленораздельно вопя, Авенир заметался по кабинету, в дверь заглянул охранник, но Малюта дал отмашку, приказывая оставить их одних.
– Да чего убрать-то? – сжалился наконец Марей. – Чистый язычок, розовый, как ветчинки кусок, и картинки все на месте, можете убедиться. Блазнит немного, вот и все, – проворковал он, заботливо заглядывая в пасть Авенира. – Типунок-то он только у курок бывает, когда они зерно нешелушенное клюют, а я ведь вам зернышки от половы отделяю и прямо в клювик кладу.
Авенир неуверенно закрыл рот и пожевал… Метаморфозы во рту утихли, остался только нехороший привкус, точно во рту конный эскадрон ночевал.
Малюта проверил картинную галерею. Изображения не только вернулись на картоны, но даже проявились с добавленной яркостью.
– Вот что, Марей Евграфович… – Малюта выключил ноутбук и быстро собрал со стола какие-то невзрачные бумажки. – Собирайтесь-ка вы в дорогу, поедете с нами на Енисей. Там и проверите ваши гипотезы на опыте, и свою мощь отыщите. Если все, что говорите, правда, мы вас отпустим и наградим. Нет, сначала наградим, а потом отпустим… Хотя возможно, что и наоборот, а пока мы расквартируем вас на нашей базе. Пейзаж за окнами и свежий сосновый воздух напомнят вам отчий край.
Марей ничего не ответил, но, судя по его мрачному виду, он собирался ехать на небо тайгой, то есть готовился к худшему.
Ангелы пещер
Идешь в пещеру, человече, даже неглубокую и знакомую до последнего камешка и выступа, – навсегда попрощайся с белым светом и принеси требы Богам подземным, чуждым всякому земному дыханию, тьме, что была до всякого света, холоду, что был до всякого тепла, и тишине, что старше всякого звука.
Позабыл Северьян этот веками заповеданный порядок.
Больше недели блуждал он в лесу, торил тропу по снежной целине, переходил таежные ручьи и поднимался по уступам гор, выискивая приметные камешки. Залитая воском Данилова хартия вела его за перевалы, проступали на ней горные отроги, речной рукав с бахромой притоков и гранитный крест, прозванный Матерой.
Таежные речки в этих краях неглубоки и завалены бобровыми запрудами. Долог показался Северьяну путь в верховья Удякана по извилистому Емжачу, и он решился идти напрямик через горную гряду. Хорошо, что в зимовье пополнил запас патронов и в первый день добыл на болоте глухаря, а когда снова живот подвело, выбежал на него непуганый заяц-тумак и шутом заходил перед охотником.
В старательском мешке у него было пусто – только два скола алой зернистой киновари, да кубышка с самоцветами. Отдельно лежали чаша из необожженной глины и пучок самодельных жирников – свечей.
Шайтанка далеко оторвалась от горного кряжа, оттого и казалась невысокой сопкой, оглаженной с боков полярными ветрами. Вблизи Шайтанки точили земную грудь золотоносные ручьи, но старатели обходили Шайтанку стороной, и последние человечьи следы терялись в двадцати верстах к югу, где пролегала тайная тропа – Ворга Мертвых.
До гранитного креста Северьян добрался уже в сумерках восьмого дня. Все ближние подходы к горе скрывал густой еловый лес – ерник, выше по склону росли столетние серебристые березы. Как учил Данила, приготовил Северьян семь факелов из крученой бересты – три дойти до места, три – обратно и один запасной. Факелы привязал за спину и спрятал на груди кресало, после, сдвинув камень, протиснулся в узкий лаз и на коленях пополз в каменный зев, туда, где, по словам Данилы, ковром лежали золотые самородки.
Внутри горы было тепло и влажно из-за постоянной капели. Сквозь узкое жерло протиснулся Северьян в просторную подземную храмину и зажег первый факел. Огонь не тревожил спящих в расщелинах змей и летучих упырей, похожих на комки бурой паутины. До тайного места было несколько поворотов подземного хода. Просторные храмины соединялись узкими лабиринтами, и скальные ступени выше человечьего роста всякий раз круто обрывались в глубину.
Звонкая пустота внутри пещер жадно ловила живое дыхание, звук шагов и скрип камней под подошвами. В переменчивом свете проступали из каменных стен величавые лики уснувших великанов. Один за другим прогорели три факела, но крепка в таежниках бережливая жилка; березовые остья Северьян не бросал, а привычно складывал в мешок. До условленного места оставался один переход со спуском в глубину.