Амальгама власти, или Откровения анти-Мессинга
На регулярном банкете в Доме журналистов он был объявлен героем месяца, на торжествах в мэрии обаятельный передвижник из сибирской глубинки запросто пленил вице-мэра, и они выпили на брудершафт и спели а капелла:
– А я Сибири, Сибири не страшуся,
Сибирь ведь тоже русская земля-а-а…
Его выставка «Сказание о земле Сибирской» была развернута в роскошном Малахитовом зале мэрии. Зрители переходили от картины к картине вслед за художником, взявшим на себя еще и обязанности экскурсовода по собственной галерее.
– Есть на Енисее Кит-гора, там до революции проходили шаманские собрания, – вещал Марей, точно песнь выводил, – и узнали тунгусские камы, что живет в одном селении на берегу Енисея ссыльный Коба, знаменитый своей редкой рыбацкой удачей, да еще тем, что девочку от удушья спас: рискуя жизнью, высосал трубочкой дифтеритную хворь.
Заинтересовались камы, что за птица такая, да еще Кобой называется, и пригласили его на свой пир-туй. Сел Коба на собачью упряжку и погнал на север, а надо вам сказать, что ехать по льду Енисея на собачках – одно удовольствие. Едет Коба, трубочку посасывает, но к ночи дохнул мороз, и заснул Коба смертным сном: покачивается в санях ледяная статуя в папахе и бурке.
Но верно сказано, что любой сон, даже смертный, – явление временное. Вот просыпается Коба в какой-то тесноте и темени, чует – кругом жар пышет, и лежит он ничком, в чем мать родила, на горячей наковальне. А над ним над самой головой адский молот свистит, ворожит и с размаху по голове лупит, только у самых волос останавливается.
– Амба! – говорит кто-то черный, во тьме незримый. – Будет теперь у него хребет стальной, так что Черный Шаман плетью не перешибет.
Потом коваль берет клещи, переворачивает его навзничь и начинает и вроде как стальное сердце в груди ладить, и над зародом что-то кумекать.
– Амба! – говорит тот же голос. – Будет теперь у этого лядащего сила сорока мужей!
После перековки подняли тело тяжести непомерной и поставили на ноги. Земляной пол в кузне просел, порог дубовый напополам треснул. Окатили новорожденного водой из загорного студенца, одели в белую рубаху, стальным ломом опоясали, привели в большой дом-пятистенок и оставили одного.
Бродит Коба по избе, в горницы заходит, видит – стол богато убранный, поросенок с хреном на блюде млеет, и графин с наливочкой искрится, все чин чином. Тут выходит к нему сама Хозяйка Ворги, в косах самоцветы играют, глаза ясными звездами горят, и безмолвно так, как во сне, сажает за стол, кормит, поит, а после ведет на пуховое ложе.
Другой такой красы лебяжьей во всем мире нет, жилки нежные сквозь кожу светятся, жемчугами переливаются, а касаться ее нельзя и даже глазами смотреть боязно, потому как – сама Хозяйка. И глядел на нее Коба, пока сила сорока мужей не возросла у него до невозможного предела.
– Развяжи, – говорит Хозяйка, – свой пояс стальной, и ляжем с тобою почевать…
Попробовал Коба развязать стальной лом на поясе, да одна рука у него сохлая, плохо работает, не хватило сил снять с тела стальной лом.
Усмехнулась тут Хозяйка и говорит, что придется ей теперь другого жениха ждать, того, что сумеет пояс стальной развязать.
– Сила и знание, что я тебе передала, при тебе останутся, и еще возьми мою шубу из чернобурых лисиц, не чета твоей бурке!
Старые люди говорили, что было это в конце 1916 года, накануне Февральской революции, так что весною Коба уже в России очутился, и все слова Хозяйки сбылись. За тридцать с лишним лет шубейка немного поистрепалась, но Сталин все не мог с ней расстаться в память о той чудесной енисейской встрече.
Свою сказку Марей подтвердил давним кремлевским фото: Сталин в сопровождении наркомов шел по «кремлевской улице». На плечах вождя лохматилась ветхая шуба из чернобурок.
Байки о Сталине так полюбились народу, что к Марею стали подъезжать издатели, чтобы из первых рук заполучить бесценный этнографический материал.
Чтобы популярного художника не разорвали на куски, Авенир строго приглядывал за Зипуновым, разрешая ему только одну вольность. Во время банкетов Марей часто выходил на воздух, для чего всегда рядом держал свою дикую папаху из горного козла. Вдыхая сладкий воздух свободы, он обычно не спешил обратно в духоту.
– Эх, да не доехал я до дому,
Затерялся где-то в камыше…
А что делать мне, парнишке молодому,
Коль пришлась девчонка по душе…
– мурлыкал он, стоя на крыльце и с наслаждением принюхиваясь к ночным запахам, к тонкой смеси городской гари, духов и арбузной свежести только что выпавшего снега.
Со стороны казалось, что художник Зипунов вдохновенно общается с Музой и волшебные миры его будущих картин наплывают на него из темноты, как елочные шары. На самом деле отношения художника и его Музы вовсе не были безоблачными. День за днем Авенир ждал от него новых полотен, но, когда его терпение лопнуло, он приступил к Марею с угрозами, на что Мареюшка отвечал со своей обычной мягкостью, что, мол, еще денек отдохнет, а потом как напишет! Но за кисть так и не взялся…
В тот вечер охранники, приставленные к Марею, куда-то отлучились, и впервые за последний месяц маэстро очутился в абсолютном одиночестве. Дальнейшее отпечаталось в его мозгу рваными скомканными набросками. Нападавшие накинулись на него со спины и, зажав рот, заломили руку за спину. Через минуту Марей трепыхался на заднем сиденье, с закованными в наручники запястьями и заклеенным ртом.
– Я буду жаловаться вице-мэру! – предупредил он, едва с его губ сняли липкую полоску скотча.
– Напугал!.. – загоготали похитители.
– Я известный художник, меня будут искать!
– О тебе, гоблин, забудут уже сегодня, нет, уже вчера, если мы прикажем!
– Не грози щуке морем, а нагому горем, – с достоинством ответил Марей и умолк, полагая, что ответный удар судьбы вполне справедлив после обрушившегося на него цунами из успеха и обожания.
Его привезли в подвал в центре города, запертый на несколько кодовых замков. Единственной примечательной деталью был трафарет «Злая собака», выведенный на двери черной краской.
Посреди светлого пустого кабинета стоял плотно загруженный компьютерный столик, на стене напротив входа играло бликами настенное зеркало. За монитором сидел долговязый человек с голым, как бильярдный шар, черепом и увлеченно щелкал клавишами. С первого же взгляда в нем угадывался военный, да не простой, а кадровый служака. На лацкане его пиджака блестел значок – ощетинившаяся песья голова.
Не отрываясь от монитора, он сказал:
– Здравствуйте, Марей Алексеевич. Садиться не предлагаю…
– Сесть я всегда успею, – простонал Зипунов.
– Меня зовут Малюта Лаврентий Маркович, – представился «бильярдный шар».
– Не так страшен черт, как его Малютка, – бодрился Зипунов, но Малюта на него зыркнул, точно ледяной водой окатил.
Марей затих, впервые лицом к лицу столкнувшись с кобником более высокой квалификации, чем он сам. Он рассеянно мял в руках свою видавшую виды папаху. Оглянувшись на дверь, он попробовал надеть свое лохматое гнездо задом наперед.
– Вот только этого не надо. Фокус с шапкой-невидимкой у вас не пройдет, у нас тут повсюду камеры слежения в инфракрасном свете, да и вообще нюх на любые провокации. – Малюта любовно поправил золотой значок с песьей головой на лацкане пиджака.
– Опричники, – пробормотал Марей. – Кромешники, псы окаянные…
– Скорее «Домини канес», Божьи псы, или кобели, как вам больше нравится, – поправил его Малюта. – Ну-с, тогда рассказывайте.
– Что рассказывать-то? – простонал Марей.
– И какими же экстраординарными способностями вы обладаете?
– Это скорее они обладают мною, – признался Марей.
Человек оторвался от компьютера и посмотрел на Марея круглыми змеиными глазами, и кадык его заходил, точно он только что сглотнул живую мышь.
– Давайте-ка ближе к делу… Что это за кобь, которую вы пропагандируете в разговорах?
– Кобь, – хмыкнул Марей. – Да вроде не матерное словцо, безвредное.