Развод. Он влюбился (СИ)
Это как нож с размаху и в самое сердце. Я даже дышать перестала. Только сглотнула громко и надсадно и прохрипела:
— А маму, нет? Не любишь?
— Конечно, люблю. Как давнего друга. Я к ней очень хорошо отношусь и благодарен за прекрасные годы, которые мы провели вместе, но ты должна понимать, что благодарности недостаточно для продолжения семейной жизни. Наш брак изжил себя.
Я отказывалась верить в то, что слышала. Хотелось зажать уши ладонями и визжать, чтобы заглушить его напряженный и в тоже время уверенный голос.
Кое-как удерживая себя на грани истерики, надрывно спросила:
— И когда ты это понял? До того, как начал пялиться на Маринины откровенные фотографии или после?
— Да отстань ты от этих фотографий! — рассердился он, — Я уже сказал, что тебя это не касается. Не надо совать нос в мою личную жизнь!
Между нами будто загорелась красная линия, по одну сторону которой он и его новая личная жизнь, а по другую – бывшая семья.
— Как ты можешь, пап? — просипела я, — ты подумал, каково маме сейчас? Как ей больно от твоего предательства?
Он как-то разом осунулся, но не отступил:
— В жизни всякое бывает. В конце концов, она не одна – у нее есть ты. Справитесь.
Справимся? Да у меня прямо сейчас отмирали целые куски души:
— А про меня ты подумал? — жалко всхлипнула я, — подумал, что буду чувствовать я…когда ты променяешь нас на мою «подругу».
Отец тяжко вздохнул:
— Ты уже взрослая, Даш. Я тебя вырастил и теперь имею полное право заниматься тем, что нужно мне.
— И тебе нужна Марина?
— Да. Мне нужна она. Знаю, тебе тяжело это принять, но я ее люблю. Хочу быть с ней, хочу сделать ее своей женой. Мы распишемся сразу, как только нас с твоей матерью разведут. Тебе придется смириться с этим и принять.
— А если не приму? — не скрывая горечи, я смотрела на родного человека, который теперь стремительно отдалялся.
Он громко выдохнул:
— Что ж…значит, так тому и быть. Я свой долг перед тобой выполнил – вырастил, обеспечил старт. Дальше сама.
— Сама?
— Да, Даш. Сама. Ты не сегодня-завтра сама замуж выскочишь и упорхнешь из родительского гнезда. Понимаю, звучит неприятно, но отказываться от настоящей любви и счастья ради великовозрастной дочери, у которой своя взрослая жизнь – это последнее дело. Не жди от меня таких жертв. Их не будет. А теперь, прости, мне некогда. Марина ждет. А ты…ты пожалуйста больше не приходи. Я не хочу, чтобы она из-за тебя расстраивалась. Если захочешь пообщаться – предупреждай заранее, будем встречаться на нейтральной территории.
С этими словами он вернулся в квартиру и закрыл дверь, не подозревая, что равнодушный щелчок замка перекроил мой мир на «до» и «после». Убил прежнюю наивную Дашку, которая боготворила своего отца и искренне верила людям.
Я ринулась следом, готовая пинать дверь, колотить по ней, визжать и требовать, чтобы впустили, но кулак замер в миллиметре от гладкой поверхности, так и не ударив.
Это бессмысленно.
Все бессмысленно.
Он и правда выбрал Марину. Не мать, не меня, а мою бывшую подругу.
Так холодно стало. И страшно. Будто за долю секунды весь мир потерял краски и ополчился против меня.
Я еще раз посмотрела на дверь, за которой отец утешал подлую стерву и попятилась. Тело, как неживое, в душе – пустота. Бездна, наполняющаяся чем-то жутким.
Уже в лифте я просто сползла на пол и заскулила как побитая собака. Маленькая, и жалкая, я размазывала по лицу слезы, вместе с потекшей тушью. Когда на первом этаже двери равнодушно распахнулись, я кое-как встала и, держась за стену, поползла на выход мимо хмурой консьержки.
— Девушка, все в порядке?
— Нет, — беззвучно прошелестела я, прижимая руку к груди.
Я бы не удивилась, случись в этот момент сердечный приступ. Сердце билось с перебоями, то замирало, пропуская удары, то неслось вскачь, в ушах шумело, а рот наполнился горечью.
Я буквально выпала из подъезда и, спотыкаясь словно зомби, поковыляла прочь. В соседнем дворе стояла лавочка, на нее я и опустилась, сжавшись в комочек. Не было сил даже рыдать, просто слезы текли по щекам. И в голове крутилась лишь одна мысль: домой, хочу домой.
Вернуться сразу я не смогла. То, как пьяная бродила по городу, то стояла в море, по колено зайдя в воду и бездумно глядя на горизонт. Вокруг ширилась пустота. Лица людей казались злыми и некрасивыми, пробегающие мимо собаки скалили зубы.
Под вечер пошел дождь. Я шла пешком, прямо по лужам, сырая до трусов и несчастная. И с каждым шагом становилось все больнее в груди, и когда впереди замаячил темный остов родного дома, я уже была едва жива.
Калитка с привычным тихим скрипом пустила меня во двор. Здесь тоже было пусто и некрасиво. Потоки с небес лупили по водной глади бассейна и по плитке, выстилавшей дорожки, кусты недовольно шелестели, будто возмущаясь моему приходу. Обвиняли меня…
Когда я поднялась на террасу, навстречу мне вышла взволнованная мать:
— Ты где была? Я звонила тебе весь день.
— Телефон разрядился, — губы едва слушались, а зубы стучали так сильно, что не остановить.
— Где ты была? — повторила она, — что случилось?
Тревога в ее голосе окончательно что-то во мне сломала.
— Мама, — простонала я, медленно опускаясь перед ней на колени, — прости меня.
— Даш, что ты делаешь? Встань, — ее голос звучал испуганно и надломлено. Она вся была как тень себя прошлой – радостной, счастливой. Просто тень.
— Он не вернется, мам! Не вернется!
Она тут же поменялась в лице:
— Ты ходила к отцу? Зачем?!
— Хотела вправить мозги, заставить его прогнать эту тварь и вернуться домой, — слова с трудом прорывались сквозь нарастающие всхлипы, — а он прогнал меня! Сказал, что любит ее! Не нас…
Последние слова потонули в завываниях. Мне так больно, что невозможно дышать.
— Даша! Встань, пожалуйста.
Я упрямо затрясла головой:
— Прости, умоляю, — меня колотило от этой боли, — это я виновата. Только я! Если бы я не притащила Марину, ничего бы не произошло. Если бы я не болтала все подряд, она бы не прицепилась к нам. Это все я. Мама… Мамочка… Прости, пожалуйста, умоляю…
Я сидела на деревянном полу, сжавшись в комок, и рыдала навзрыд, наконец, полностью осознав ту реальность, от которой поначалу пыталась трусливо спрятаться за отрицанием.
— Дашка…хватит… не надо… — мама опустилась рядом со мной и крепко прижала к своей груди. Ее саму трясло, а руки такие холодные.
Я цеплялась за нее, заходясь в истерике.
Хотелось сдохнуть. Потому что это моя вина. Это я убила свою семью.
Глава 6
Я чувствовала себя выжатой, как лимон, и злой, как собака.
После того, как Дашка ползала у меня в ногах и умоляла о прощении, было ощущение словно наизнанку вывернули. Это жутко, до предела болезненно и неправильно. Таких ситуаций в принципе не должно быть. Никогда! Ни у кого!
Всю ночь я не могла сомкнуть глаз. То ревела, то материлась, то проверяла как там дочь. Мне кажется, у нее что-то сломалось. Какая-то важная деталь, поддерживающая равновесие, рассыпалась в хлам, потому что мне в жизни не доводилось видеть ее в таком убитом состоянии. Она будто погасла изнутри.
Возможно, мы ее залюбили, обложили со всех сторон сахарной ватой, внушив, что мир – это сказочное место, в котором все всегда хорошо и радостно. Да, надо взрослеть… но не так же, мать вашу! Не через предательство родного отца!
А у Леши все хорошо. У него все зашибись. Кувыркается со своей новой любовью, перья распушил, наслаждаясь второй молодостью. И ему глубоко насрать, что у нас тут происходит.
Хорошо мужики устроились, ничего не скажешь. Увлекся, все бросил и гори оно синим пламенем, потому что у него новая любовка и хотелки. А то, что их поступки бьют не только по женщинам, с которыми прожили кучу лет, но и по детям – об этом они не думают. Зачем? Это же нарушит их вожделенный покой и потревожит хрупкую душевную организацию. Проще сделать вид, что они тут не при чем и дальше жить в свое удовольствие, а те, кто остался за бортом, пусть уж сами как-то барахтаются.