Право палача (СИ)
Пока внутри кипела работа, у огня так и стояли с шестами мужчины.
— А они не желают нам помочь? — спросила графиня Клеманс, остановившись перевести дух.
— От костра нельзя отходить.
— Почему?
— Скоро увидишь.
Когда с уборкой было покончено, часть работников принялась заколачивать окна, вгоняя гвозди в остатки деревянных косяков. К костру стали собираться бродяги, но их тут же отгоняли. Они просились «лишь погреться», а сами так и норовили умыкнуть что-нибудь из пламени, забалтывая стоящих в обороне. Вскоре толчки шестами перестали их пугать, но один вид трости Каса с тяжёлым набалдашником, которым он невзначай похлопывал по ладони, вернул им благоразумие.
— Здесь совершенно не на что смотреть, уважаемые господа! — громко сказал он и претенциозно раскланялся, вызвав хохот обслуги. — Извольте посетить театр, оперу или куда вы там ходите каждый божий день. Уверяю — для таких искушённых зрителей наша постановка слишком слаба. Режиссёр из меня посредственный, хоть я и стараюсь.
Вскоре послали к старьёвщику за прогорклым жиром, выкупили весь и залили в костёр. Пламя взмыло выше человеческого роста, накрывая собой пожитки. Каспар выдал нескольким мужчинам с наскоро сделанными факелами пару жёлтых головок серы и, когда те скрылись внутри здания, обратился к женщинам:
— Успели! С ночлежкой покончено. Я поеду на кладбище, вы — ступайте домой и по дороге можете перекусить.
Клавдия обнаружила, что еле переставляет ноги. Под почерневшим потолком ей было страшно, воздуха не хватало и перед глазами всё тонуло в жёлто-красном шуме. Теперь от пережитого в теле поселилась противная дрожь. Заподозрив неладное, Томасин ослабила ремешки её маски.
— Удивительно, что ты вообще жива осталась. Ничего, расторопная.
— Куда мы идём?
— К пекарю, пока не закрылся. Клементина без своих булок жить не может.
Проулок встретил острой кошачьей вонью, смешанной с запахом горелого хлеба и липкой полутьмой. Клавдию и так мутило, а от вида треснувших тёмных корочек за захватанным стеклом витрины стало совсем тошно, и она поспешила отвлечься на колотящую в дверь Клеманс. Внутрь никого не пускали с самого первого дня, когда квартал сделали закрытым. Вскоре угрюмый пекарь с сажей на фартуке показался из своего убежища.
— Мне как обычно, — Клеманс высыпала монеты на ладонь, пекарь молниеносно сцапал столько, сколько счёл нужным.
— Вот это да! — Не удержалась Клавдия, увидев, с чем тот явился через минуту. — Десять су за крохотную булочку. А говорили, здесь нищий квартал. На ценнике в окне написано, что она стоит два. Или девушка должна тебе денег?
Тома оглянулась, отыскала глазами обрывок бумаги с цифрами.
— И правда, стоит два. Я-то не покупаю сласти, меня с них несёт как утку.
— Ты чего, пёс, с кручи упал?! — закипела Клеманс. — Так и знала, что обираешь меня!
Пекарь юркнул за дверь, не желая иметь дело с пудовыми кулаками Томы и когтями разъярённой Клеманс.
— Доберусь до тебя!
Работница с чувством пнула дверь булочной и обернулась к Клавдии:
— Глядите-ка. А из тебя может выйти толк. Ты, небось, и писать умеешь. Меня Кас учил-учил, только время зря потратил. С цифрами та же беда.
В лекарне Клавдия наконец-то разулась. Ноги страшно саднили и кровоточили. Старые ботинки напитались водой и вряд ли высохли бы к утру, а в горле уже начало першить и голос осип.
— Кажется, я застудила ноги, — сказала она, сев у печи, куда Клеманс бросила пучок хвороста, намереваясь разжечь.
— Не смей нам тут разболеться! Перезаражаешь всех. Сейчас натрём тебя салом, к утру будешь как новенькая.
— Всё бесполезно без хорошей обуви.
— Уж какая есть. Мейстер тебя и так бережёт.
Впечатлённая обманом лавочника Тома решила проведать свои гроши, которые хранила в маленьком тряпичном мешочке. Она высыпала их на стол и принялась так и этак перекладывать да собирать в стопки, словно играла сама с собой в «Счастливый дом». Что-то у неё явно не сходилось. Через некоторое время на её лице появилось крайне озабоченное выражение.
— Придётся отдать цыганке целый талер, — пожаловалась Тома подошедшей к столу подруге, уплетавшей злополучную булочку.
— За что?
— За гадание.
— Вздор какой!
— Ничего ты не знаешь! Прокажённому Жаку она предсказала скорую смерть и он внезапно помер через год!
— Между прочим, колода карт у нас есть. Меня мама учила, да уж всё из головы вылетело. Эй, ведьма рыжая, умеешь толковать карты?
— Конечно, — соврала Клавдия, не моргнув глазом.
— Так чего молчишь?
Графиня расположилась у стола. Ей дали карты, она с загадочным видом перетасовала колоду и разложила их крестом, рубашками вверх. Так делала в салоне одна мадам.
— И на что гадаем?
— Так ты же можешь сама это понять. Вот и выясни мою тревогу, раз умеешь.
«Томасин. Что её может так волновать? Что мы не можем подчинить себе до такой степени, что прибегаем к магии? Была не была», — Клавдия перевернула первую карту. На её счастье, там оказался бубновый валет.
— Юноша интересуется тобой.
Край пухлой губы исчез во рту: Тома явно забеспокоилась. Умению скрывать свои чувства она не была обучена.
Вторая карта была девяткой треф.
«Крестик. И загнутый хвост».
— Он… у тебя… уже на крючке! — азартно прошептала Клавдия.
Следующей выпала шестёрка черв, и тут Томасин сама предположила:
— Сердце — это ведь любовь?
— Верно. Но ещё очень мало любви. Если бы туз…
Последней оказалась дама пик.
— Соперница, да?
«Как легко быть гадалкой! Клиент сам говорит нужные слова!»
— Точно. Соперница.
— Как же быть?! Мой Пьер к ней сбежит! — Тома не на шутку встревожилась.
— Конечно сбежит, — задумчиво проговорила Клавдия, снова тасуя колоду, — но знаешь, в высшем обществе почти каждая владеет той или иной магией. Иным образом удачно выйти замуж сложно. Могу научить кое-чему.
Гадание вселило в Тому веру, и она подсела ближе, готовая внимать. Графиня хотела отшатнуться и чуть не свалилась вместе со стулом назад.
— Твой случай сложный, но приворожить вельможу куда труднее, чем простака. Твой Пьер ведь…
— Торгует рыбой.
— А столько суеты, будто он герцог! Так-так. Слушай. На рынке ведь ещё не все разошлись?..
Тома вернулась через полчаса, купив всё по списку.
— Вот! — она выложила на стол из корзины горшочек с поташным мылом и лыковое мочало. — А что вы сделали с моим выходным платьем?!
Обиженно свесив завязки, сырое платье уже сушилось на верёвке и чуть колебалось от горячего воздуха, вздымавшегося над печью.
— Клеманс его любезно постирала.
— А оно не выцвело?
— Оно всё было в пятнах. Особенно сзади. Всё в порядке, цвет остался таким же мерзким.
Клавдия распечатала мыло и сунула нос в горшочек, о чём мгновенно пожалела. Коричневая гуща пахла гарью, щёлоком и сыростью, но едкий застарелый пот всё равно смердел куда хуже.
— Ты не торговалась, надеюсь?
— Нет.
— Отлично. Теперь нужно нагреть воды и раздобыть корыто.
Священнодействие было в самом разгаре, когда в будуар вошёл мейстер. Узрев Тому обнажённой, он отпрянул, споткнулся в коридоре и воскликнул, едва удержавшись на ногах: «Господи, помоги!».
— Вот видишь! Даже старик — и тот воспылал, а ведь я ещё не добралась до твоего лица! — сказала Клавдия, не переставая орудовать мочалкой. Привыкать к грязной работе — так привыкать…
Когда с мытьём было покончено, графиня принялась за урок хороших манер. Она дефилировала из угла в угол, прихрамывая на больных ногах, но для начала годилось и такое. Томасин покорно ковыляла следом.
— Ты идёшь так, словно тебя тянут вверх за ниточку. Плавно, величаво. Улыба-а-а-айся! Улыбайся так, будто тебе очень легко жить и все вокруг — прекрасные люди. И говори с ними так же. Рано или поздно вокруг тебя всё покорится, всё станет послушным, очарованным. Всё и все. В крайнем случае, мы слепим из воска куколку и всласть истыкаем её булавками, тогда этот Пьер умрёт ничтожным девственником.