Анатомия «кремлевского дела»
В тот же день допросили и брата Екатерины Константина, но о Скалове речь не заходила. Следователи Гендин и Бриччи пытались вытянуть из Константина показания о принадлежности сестры к террористической организации, но Константин сопротивлялся. Он даже несколько изменил свои показания, заявив, что террористических намерений ни у кого из собиравшихся на квартирах Ивановых и Чернозубовых не было. Если 16 марта он, например, заявил, что “Владимир Николаевич Чернозубов… буквально кипел злобой и ненавистью к советской власти, заявляя, что охотно отдал бы свою жизнь за дело борьбы с советской властью, и выражал готовность принять участие в контрреволюционном восстании”, то теперь показания стали более нейтральными: “Владимир Чернозубов и врач-венеролог… действительно развивали мысль о том, что враждебное советской власти крестьянство выделит из своей среды людей, которые станут на путь индивидуального террора в отношении руководителей власти и тем самым ускорят ее свержение” [757]. Следователям это не понравилось, и они вынудили Константина признаться в собственной принадлежности к организации антисоветской:
Я признаю, что скрывал до последнего времени от следствия подлинный характер этих сборищ [в квартирах Чернозубовых и Ивановых. – В. К.]. Мы представляли собой белогвардейскую организацию, обсуждавшую и намечавшую методы борьбы с советской властью. Нас объединяла общность антисоветских взглядов и враждебное отношение к советской власти. О составе участников этой организации я уже говорил на допросе от 16‐го марта [758].
Признал Константин, что в состав организации был введен Екатериной Мухановой в 1929 году, однако поспешил добавить, что с 1931 года от деятельности организации отошел в связи с женитьбой.
На допросе в этот день, 28 марта, побывала, как уже говорилось, и Галина Иванова. В числе прочего Люшков и Каган спросили ее о “связи” с Г. Б. Скаловым и Н. Б. Скаловой. Галина Мариановна ответила:
Скаловых я знаю около десяти лет. Надежду Борисовну я знаю довольно близко. Мы бывали друг у друга [759].
К этому она смогла добавить лишь то, что Скалова была кандидатом в члены партии. Ничего предосудительного о ней сообщить не пожелала.
102
После того как показания были получены, в чекистском ведомстве выписали ордера на арест Георгия и Надежды Скаловых. Спасти Георгия Борисовича и его сестру от страшной участи уже никто не мог – их земляк, член Политбюро В. В. Куйбышев, под началом которого Скалов когда‐то работал в Туркестане и к которому он теоретически мог бы обратиться за помощью, как назло, совсем недавно отправился в мир иной. За Скаловыми пришли 29 марта 1935 года. Датированный этим днем “протокол обыска и выемки” вещдоков из квартиры Скалова в коминтерновской гостинице “Люкс” сохранился в его коминтерновском личном деле. Оперуполномоченный СПО Глаголев при обыске изъял орден Красного Знамени, записную книжку и “3 коробки с негативом”. Кроме того, изъяты были книги (Зиновьева и Троцкого), документы (стенографический отчет какого‐то заседания) и издания на иностранных языках, а также топографические карты Москвы и области с грифом “секретно” и полевой бинокль [760]. В квартире Надежды Скаловой улов оказался поменьше, но и посерьезнее – в дополнение к нескольким письмам от мужа чекисты изъяли разряженную гранату и банку с порохом [761]. Скаловых доставили на Лубянку, и первой решили допросить Надежду Борисовну. 39‐летняя Надежда до 1917 года училась на Бестужевских курсах в Петербурге. Судя по протоколу допроса, в 1919 году она вместе с братом отправилась в туркестанскую экспедицию и оказалась в Ташкенте. А на момент ареста жила и работала в Москве, в редакции журнала “Литературное наследство”. Как уже говорилось, она была замужем за художником Леонидом Вороновым и имела 16‐летнего сына-школьника, возможно от первого брака – бывший муж Надежды эмигрировал и ныне жил за рубежом.
К допросу Надежды Скаловой 31 марта 1935 года были привлечены лучшие силы СПО – сам начальник отдела Георгий Молчанов, его заместитель Генрих Люшков и ударник чекистского труда Моисей Каган. У Надежды быстро выяснили круг знакомств, в который, разумеется, входили брат бывшей жены Скалова Ксении – будущий нобелевский лауреат Н. Н. Семенов, братья-“белогвардейцы” Александр и Петр Сидоровы (Петр был первым мужем Ксении), бывший одноклассник Георгия Борисовича и сосед по квартире в Армянском переулке А. А. Гардин-Гейер, а также Екатерина и Константин Мухановы, Лидия Перельштейн, Галина Иванова, Чернозубовы и Рудневы. Однако Надежда сумела притвориться человеком нелюбопытным, заявив, что о политических взглядах этих людей, и даже своего брата, ей ничего не известно. Но ей все же пришлось пересказать разговоры с братом, который делился с нею неприятностями по работе – да и как не поделиться, когда любому было понятно, чем все может закончиться!
Мой брат мне рассказывал, что он редактировал книгу, по содержанию которой его обвинили в троцкизме [762].
Речь шла о книге Г. И. Сафарова “Очерки истории Китая”. Совсем недавно, 10 марта 1935 года, на заседании парткома ИККИ Скалова обвинили в том, что он, редактируя эту “контрреволюционную” книгу, не выступил публично с ее критикой (по итогам заседания решено было исключить Скалова из ВКП(б). Но ведь до ареста Сафарова это было бы неуместно. Поэтому Георгий Борисович, увидев при редактировании “подозрительные” формулировки, предпочел предупредить о них Сафарова кулуарно, и тот, как позже утверждал Скалов, эти формулировки исправил. Ну, кое‐что Георгий Борисович, может быть, и проглядел, но с кем не бывает. Но не знал же он, что Сафарова арестуют в связи с убийством Кирова! Выступая 28 декабря 1934 года на общем закрытом партсобрании по случаю исключения Мадьяра из партии, Скалов оправдывался:
Сафаров написал книгу об истории Китая. Там в главе о Уханьской революции Сафаров очень громкими словами ругал Троцкого, очень резко выступал против троцкистской оценки, но в то же самое время он сам давал такую оценку уханьскому правительству, что вся политика Коминтерна становилась не только непонятной, но представлялась ошибочной. Я тогда об этом месте в книге Сафарова говорил некоторым товарищам. Я тогда не называл эту установку троцкистской, но, по существу, я так ее назвал. Я говорил об этом с Мифом и Куусиненом. Тем не менее я пропустил это место Сафарова, я ему указал, он согласился, что это место неудачное, что это следует исправить. Я не довел об этом до сведения партийной организации. Я думал, что это было случайной ошибкой, ибо в других местах этой работы были правильные антитроцкистские установки [763].
Чекистов, однако, не очень интересовали эти подробности, как, впрочем, и фигура Сафарова, который, находясь в тюрьме, за время следствия по делу “Московского центра” превратился в ярого пособника “органов” и настрочил доносы более чем на сто человек, добившись в итоге послабления и получив мягкий приговор ОСО (2 года ссылки). Проще было связать Скалова с Л. И. Мадьяром. Поэтому рыцари плаща и кинжала стали добиваться и добились от Надежды показаний о том, что свои неприятности Скалов связывал именно с Мадьяром.
Брат мне рассказывал, что он имел с Мадьяром разговор, во время которого Мадьяр ему сообщил, что Зиновьев рассчитывает когда‐нибудь вернуться к руководству партии. Брат мне говорил, что в ячейку он об этом сообщил только после того, как Мадьяр был арестован, и что его теперь обвиняют в том, что он скрыл содержание этого разговора… Брат мне еще рассказывал, что тогда же Мадьяр ему говорил, что в связи с прокатившейся на Западе волной террора не исключена возможность попыток совершения террористических актов в отношении вождей партии и правительства. Тогда же он сказал, что террористы могут попытаться совершить покушение в тот момент, когда на Красной площади собирается все руководство партии и правительства [764].