Анатомия «кремлевского дела»
Еще до 1932 года, когда я впервые говорила с Ниной Розенфельд о необходимости убийства Сталина, еще до моего поступления на работу в Кремль, я являлась участницей существующей в Москве контрреволюционной белогвардейской организации. Эта организация ставила своей задачей борьбу с советским строем путем террора и подготовку, на базе террористических актов, правительственного переворота… Дело обстояло следующим образом: я приехала в Москву в 1922 году из Самары и училась в Московском университете на факультете общественных наук. Жила я в это время на квартире моего знакомого по Самаре, бывшего белого офицера, бывшего дворянина Скалова Георгия Борисовича, который сейчас носит фамилию Синани [751].
Все это напоминало литературную форму под названием fixup novel, хорошо известную любителям фантастики. Крупноформатное произведение создается из серии произведений малой формы – рассказов, до тех пор не связанных между собой. Для этого в повествование добавляется связующий материал, иногда – обрамляющий сюжет. Сами рассказы редактируются для придания итоговому произведению целостности и для устранения противоречий. Считается, что эта литературная форма зародилась в середине 1940‐х годов в Америке – в жанре научной фантастики. Но, как видим, на самом деле чекисты, неустанно трудясь на ниве фантастики ненаучной, изобрели эту форму раньше. К тому же советские труженики протокола были вынуждены руководствоваться более строгими рамками – им не разрешалось редактировать свои старые произведения (кроме совсем уж исключительных, единичных случаев). Поэтому им приходилось более тщательно продумывать “обрамляющую конструкцию”. Но зато можно было отбросить литературные украшения (на жаргоне чекистов – “беллетристику”). Поэтому ввод нового сюжета мог быть оформлен с помощью всего лишь двух-трех предложений. В данном случае, как видим, появление нового персонажа (Скалова) потребовало некоторых ретроспективных изменений в показаниях Е. К. Мухановой. Справившись с этой задачей, мастера фиксапа продолжили работу над протоколом:
Квартира Скалова в Москве являлась приютом для приезжающих в Москву его товарищей по Самаре и Туркестану. Кроме меня разновременно у него жили:
Сидоров Александр Иванович, белый офицер, сын самарского купца, беспартийный, работает сейчас в Москве где‐то инженером;
Гейер Александр, отчество забыла – белый офицер, занимался литературной деятельностью и темными уголовными делами. Скалов устроил Гейера в свое время в Институт востоковедения в качестве проректора и преподавателя политэкономии;
Сестра Скалова – Надежда Борисовна, бывшая дворянка, была одно время кандидатом партии;
Перельштейн Лидия Ивановна – эвакуировалась из Самары с белыми, училась в свое время со мной в Самарском университете, в настоящее время работает в Институте Ленина, беспартийная [752].
Все эти люди были незамедлительно арестованы.
Чекисты, видимо, тщательно проверили всех родственников Скалова. Когда Муханова стала давать характеристики названным ею лицам, чекисты ни с того ни с сего спросили ее об Н. Н. Семенове. Их интерес совершенно непонятен, если не знать, что будущий единственный советский нобелевский лауреат в области химии был старшим братом К. Н. Семеновой, бывшей жены Скалова, – в протоколе же об этом не было ни слова, ведь чекисты владели и мастерством умолчаний.
Самым негативным образом была охарактеризована сестра Скалова – Надежда Борисовна. Екатерина показала, что Скалова, “бывшая дворянка”, пыталась вступить в партию, получила даже статус кандидата.
Надежда Борисовна Скалова мне говорила о своей ненависти к Сталину и передавала мне со слов ее брата о наличии в Коминтерне большого количества оппозиционеров, ведущих борьбу против партии и связанных с оппозиционерами-троцкистами за границей. Она же мне заявила о необходимости убийства Сталина, утверждая, что только это может изменить положение в стране. Разговоры эти происходили между нами не раз у нее на квартире. В последний раз мы с ней беседовали незадолго до моего ареста [753].
Тут открывалось широкое поле деятельности для чекистов – можно было бы здорово прошерстить Коминтерн. Но время массовых чисток еще не наступило.
Сам Скалов был связан с оппозиционером Мадьяром. Участница организации Перельштейн мне говорила со слов жены Скалова, что Мадьяр имеет отношение к делу убийства Кирова, и Скалов опасался в связи с этим за свое положение в Коминтерне [754].
Как зловеще звучит! Если не знать предыстории, можно подумать черт знает что: Мадьяр связан с убийством Кирова, Скалов связан с Мадьяром… Может быть, Скалов, по свойству транзитивности, связан с убийством Кирова? Разве те, кто стоит на страже государственной безопасности, могут пройти мимо подобных фактов?
Дальше выяснилось, что о террористических намерениях Мухановой знали буквально все. Знала Надежда Скалова, знала бывшая соученица по университету Лидия Перельштейн, знал и Владимир Янович Головский. Головского следователи попытались изобразить одним из главных проповедников борьбы с советской властью, хотя в итоге тот “легко” отделался – пережил и 1937 год, и самого великого вождя. Подбадриваемая следователями, Муханова показала:
Наиболее подробно о терроре я говорила с Головским. Еще до моего поступления в Кремль Головский мне говорил, что нашей задачей является маскировка под советских людей, чтобы таким путем войти в доверие и проникать в наиболее интересные для контрреволюционной работы места. Первая жена Головского – Марина Николаевна Гриценко, работавшая в редакции журнала “Искусство”, разделяла эти антисоветские взгляды Головского [755].
Марину Гриценко, дочь художника-мариниста Николая Николаевича Гриценко (скончавшегося еще до рождения дочери в 1900 году) и Любови Павловны Третьяковой (дочери основателя Третьяковской галереи), не тронули, и она, работая в Союзе художников, дожила до 1971 года. Впрочем, ее биографы утверждают, что она за всю жизнь не выходила замуж и не имела детей. Можно с уверенностью предположить, что чекисты ее не тронули в том числе и потому, что брак с Головским не был официально зарегистрирован.
В дальнейших беседах со мной, которые происходили довольно часто, Головский мне говорил, что, поскольку целью организации является государственный переворот, надо расширить вербовку людей, преимущественно среди членов партии. Он мне рассказывал о белогвардейских организациях, которые существуют за границей и ведут террористическую борьбу против советской власти. Я с ним, в свою очередь, делилась своими террористическими настроениями [756].
Впрочем, эта сюжетная линия повисла в воздухе, а следователи в очередной раз перешли к интересовавшему их вопросу о яде, которым “террористки” якобы намеревались отравить вождя. Начались расспросы о докторе Михайлове. Мухановой очень не хотелось оговаривать Михаила Михайловича, поэтому она упорно отрицала разговоры с ним о терроре. Следователи напомнили Мухановой ими же самими выдуманный разговор с Розенфельд, в ходе которого та якобы узнала, будто Екатерина намеревается достать яд у Михайлова. Но на прошлых допросах Екатерину вынудили дать совершенно другие показания: яд должна была достать как раз Розенфельд в Лечсанупре Кремля у М. С. Металликова. Просто семь пятниц на неделе у чекистов – то одна версия, то другая! Следователи и сами запутались и решили и эту тему оставить, перейдя к дополнительным вопросам о круге знакомств Мухановой. Так в протокол попали муж Надежды Скаловой художник Леонид Воронов, и Александра Клушина, бывшая жена В. В. Куйбышева. Воронова на всякий случай арестовали вместе с Надеждой Скаловой, а судьба Клушиной неизвестна.