Вторая жена (СИ)

— Чтобы постоянно думать, кто может быть с тобой в моё отсутствие? Чтобы не знать, где ты и с кем?
— Ты так возмущался, что я не доверяю тебе, а сам мне вообще ни на грамм не доверяешь?
— Это Европа! Париж! И ты — слабая женщина, которая может не устоять перед чем-нибудь! Я не хочу допускать даже мысли о том, что ты отдашься другому!
— А в Париже ты жить не можешь, потому что тут у тебя семья: жена и дети. Ты полностью обеспечил себе комфорт и удобства, но плевать хотел на мои!
  
— Какие ещё удобства тебе нужны?! — он обвёл рукой комнату, подразумевая весь особняк с территорией. — Тебе не нужно работать, всё, что ты захочешь — будет у тебя, только скажи, хабибти!
— Кроме свободы?
— Свобода, свобода! Вы в Европе на ней просто помешаны! Что она вам даёт? Право быть нищими и одинокими?
— Но ты, однако, скованным чем-либо быть не хочешь!
— Я? Я всю жизнь слушаюсь отца, подчиняясь его воле. Я скован семьёй, и ты прекрасно знаешь, что не развожусь не из-за того, что люблю Асму, а из-за того, что не могу поступать, как захочется. Я далеко не свободен, Элен, и настоящую свободу я чувствую только здесь, с тобой, — Набиль подошёл ко мне. Внезапно привлёк к себе и взял лицо в ладони. — Я люблю тебя, слышишь? У меня затмило разум, когда Малик сказал, что ты… чёрт, какие джинны его толкнули на эту ложь?! Но я поверил, и чуть с ума не сошёл, потому что не могу представить тебя с другим, Элен! Не могу!
Он говорил это так проникновенно, что сердце забилось быстрее. Договорив, Набиль поцеловал меня, и я, возможно, перепуганная ещё с вечера, возможно потому, что кроме него у меня тут никого не было, а возможно потому, что частичкой души продолжала любить его, ответила на поцелуй, обняла его в ответ, чуть не расплакавшись. Его руки прошлись по моей спине, стиснули талию, задержавшись на мгновение. Потом подхватили под бёдра, и Набиль поднял меня, прижимая к себе. Мы целовали друг друга всё яростнее. В моей пылкости была большая доля ненависти, которую я пыталась потушить в страсти, как сигарету в пепельнице. Но и желание там было, огромное желание: почувствовать себя с ним, его во мне, на мне, гладить его тело, и чтобы его сильные пальцы гладили меня, а губы покрывали поцелуями. Набиль упал вместе со мной на кровать и, скатав быстро подол моей ночной рубашки, сорвал из-под неё трусики. Отбросил. Возбуждённый и готовый, вошёл в меня, вырвав стон.
— Я хочу тебя, хочу тебя так, как никого и никогда не хотел, — целуя мои щёки и губы, шептал он, — будь со мной, Элен, скажи, что любишь меня так же, скажи, что хочешь быть моей, скажи, что ты моя!
— Я твоя, Набиль, твоя! — невозможно было не произносить эту горестную правду, в которой в то же время была щемящая сладость. Стоила ли свобода подобной страсти? Может, иногда мы действительно ею чрезмерно озабочены? Но я знала, заранее знала, что как только всё это закончится, когда мы удовлетворимся, опять настанет пустое время, скучно-одинокие часы отсутствия Набиля, или обеды-завтраки с ним, в которые нас не связывает ничего, и мы начинаем ругаться, споря и доказывая друг другу что-то без конца. Нас не связывает ничего, кроме секса. Мы будто говорим на разных языках, хоть оба в совершенстве знаем французский. Но у него арабская логика, а у меня — русская. Я буду ненавидеть его патриархальность и мужскую вседозволенность, он будет презирать мою строптивость и злиться на то, что я не уважаю правил, установленных их Пророком. Разве можно прожить сколько-нибудь долго вместе одной лишь страстью? Почему я не поняла ещё во Франции, насколько мы разные? И тем не менее, эта разность и тогда, и сейчас заводила меня, пленила и заставляла отдаваться чувствам. Разрушительным, губительным и ведущим в никуда.
Обнажённая, я лежала под покрывалом. Тело гудело от истомы, его обволокло и не отпускало наслаждение. Набиль вышел из душа, без одежды, только встряхивая волосы белоснежным полотенцем. Глядя на него, я не могла ответить себе на простые, казалось бы, вопросы — как буду вдали от него? Как отдамся кому-то другому? Кто ещё сможет удовлетворять меня так? Но этот порочный круг и сжимал меня, приковывая к Набилю постелью. У меня не было иного опыта и других мужчин, но он был до того потрясающим любовником, что экспериментировать и менять что-то не хотелось.
— Мне нужно ехать, — сказал он, встав спиной и начав собираться.
— Опять к семье? — хмыкнула я язвительно.
— Я обещал детям.
Вот! Вот ещё одна причина, по которой моя жизнь с Набилем регулярно будет превращаться в ад. И я не должна сметь даже сказать что-то, ведь дети — святое, они ни в чём не виноваты. Мои же домыслы и подозрения, с Асмой он будет спать или нет, никого не волнуют.
— Завтра вернёшься?
— Да, — расправив галабею, он наклонился ко мне, чтобы поцеловать, но я отвела лицо в сторону. Он замер, согнутый надо мной. — Малик сюда больше не приедет. Обещаю.
— Хорошо.
— Элен.
— Что?
Он взял меня за подбородок и развернул к себе. Посмел улыбнуться — нежно и с невероятной заботой в глазах:
— Не надо злиться, — поцеловав меня на прощание, он ушёл. И кто его знает, из-за детей ли, или потому, что закончился мой отпуск, а он не хотел слушать мои просьбы о возвращении. А они бы непременно последовали ежедневно и ежечасно, пока я не добилась бы своего.
Помимо рабочих дней, однако, у меня должны были вот-вот наступить месячные, и я с напряжением надеялась, что хотя бы они уж придут, никуда не девшись.
  
Глава XXVI
 
Набиль пять ночей не оставался со мной, а я уже после второй перестала подпускать его к себе, когда он приезжал днём или вечером на пару часов. Я не верила, что он не спит с Асмой, оставаясь дома, с ней и детьми, и никакими словами меня было уже не убедить. К чести Набиля стоило сказать, что он не пытался настоять на своём и взять меня силой, ему всегда важно было взаимное желание, чтобы я наслаждалась его ласками и получала удовольствие вместе с ним. В итоге он обиделся и не приехал на шестой день вовсе. Наказывал меня одиночеством и покинутостью. И это, я предчувствовала, могло сработать, если затянется. Ведь без какого-либо дела хоть волком вой! Мог бы подарить разговорник или словарь арабского, чтобы я попыталась выучить необходимые фразы, но он как будто бы и не хотел, чтобы я умела договариваться с кем-либо здесь о чём-то, чтобы мимо него прошло хоть одно моё слово.
После завтрака меня начало мутить, и я не поняла, от тоски, жары или… или от того, что месячных до сих пор не было? Нет, этого ещё не хватало! С ребёнком я точно никуда не смогу деться, на что я буду нас кормить? Либо работать, либо сидеть с ним, а одновременно и то и другое безумно сложно, почти невозможно, по крайней мере в Париже, где я совсем одна. Придётся тогда возвращаться в Россию или принимать помощь от Набиля, а он взамен на неё не потребует ли от меня сдаться и окончательно остаться здесь? Хуже всего было ощущать, что рано или поздно я надоем ему, как первая жена, как Фатима, как некая Жаклин в Париже, которую, видимо, он променял на меня, и когда это произойдёт — как он поступит? Вышвырнет меня и забудет или собственнически продолжит держать, как запасной вариант для досуга? Отпустит ли он, отказавшись от какой-либо ответственности, или упорно продолжит владеть даже тем, что ему больше не нужно? Казалось, я знала его, и всё же предсказать поступков не могла.
Я вышла на балкон, не высовываясь из-под козырька, чтобы не стоять на палящем солнце. Вода в бассейне была изумительно голубой, манила погрузиться в неё, охладиться. Сад по-прежнему зеленел и цветы по бокам от дорожек украшали яркими россыпями газоны, но внутри меня всё так поменялось, что никакого рая я больше не видела: красота прозрачной воды не искушала, аромат цветов не дурманил. Золотая клетка — это ад, она убивает чувства и смысл всего. Набиль может сколько угодно обесценивать свободу, но важна ведь не какая-нибудь вседозволенность, а способность самостоятельно принимать решения. Пусть не любые, но хоть какие-то. Решения, где быть, с кем, когда… Человек должен чувствовать волю, прикладывать волевые усилия, а не безвольно подчиняться судьбе, иначе в чём суть нашего существования?