Чернила и огонь

Сто двадцать тысяч экземпляров. А может, сто тридцать. В любом случае, слишком много.
– Как видишь, мы слегка перегружены, – заметил Олег. – Назвать это «слегка перегружены» – все равно что сказать, что на «Титанике» случилась небольшая протечка.
Я испытала странное чувство, смутное беспокойство, которое не осмелилась проанализировать. Казалось, какая-то часть меня боялась пробудить зло, скрывавшееся среди этих томов.
– Так вот где ты работаешь, – отметила я.
Он ничего не ответил, но я в этом и не нуждалась. Мне нетрудно было представить, как он бродит среди стеллажей, изучая каждый экземпляр в поисках зацепок, которые можно было бы показать Себастьяну. Возможно, он носил с собой фонарик, потому что свет галогенных ламп, висевших на потолке, едва проникал в это замысловатое помещение.
– А как ты решаешь, какие из книг нужно отправить наверх, на передовую? – поинтересовалась я. – По какому принципу ты их выбираешь?
– Ну… Ты уже в курсе, что нас мало, так что нам приходится тщательно выбирать битвы, в которых мы сражаемся.
Так вот оно что: Олег отсеивал и выбирал те книги, происхождение которых было легче отследить, то есть те, на которых были аннотации и отметки, по которым можно было идентифицировать их предыдущих владельцев. Они работали с ними, чтобы повысить процент успешных случаев. Получается, экземпляры без надписей или меток были обречены пылиться здесь лишь потому, что их предыдущие владельцы оказались достаточно осторожными, чтобы не оставить на них никаких следов, по которым можно было бы определить их происхождение.
Экземпляры, которым повезло «оказаться на свободе», отправлялись в кабинет Себастьяна, где тот занимался тем, что изучал их, фотографировал и выкладывал в интернет. На самом деле, не такой уж плохой метод. Я бы, наверное, поступила так же, в ущерб всем тем книгам, что ждали там, внизу, пока кто-нибудь о них спросит, чего, несомненно, никогда не произойдет.
– Это место мы называем Лимбом, – пояснил он. – Мы храним здесь книги, будущее которых туманно.
Прекрасные слова, впрочем, мне показалось, что судьба всех этих книг была вполне предсказуема: если через несколько лет их никто не захочет забрать, то библиотека, скорее всего, распорядится их уничтожить. Она не сможет позволить себе хранить их тут бесконечно.
– И сколько раз тебе удавалось здесь что-то найти, Олег? Ну, помимо «Неряхи Петера».
– Меньше, чем хотелось бы. – Он поджал губы. – И тем не менее попытки того стоят. Мне было невероятно приятно вернуть ту книгу Жозефине.
Олег произнес это имя с какой-то фамильярностью, что навело меня на мысль, что он словно в некоторой степени сроднился с этим экземпляром, отмеченным экслибрисом деда сеньора Фритц-Брионеса, и воспринял его возвращение как что-то личное. Как и намекал Себастьян, это было единственным честным способом заниматься этой работой, хотя от этого она не переставала быть невыполнимой. Чтобы распространить этот процесс на все книги, зависшие в Лимбе, Центральной и Земельной библиотеке Берлина пришлось бы выделить отделу гораздо более щедрое финансирование и намного больше сотрудников.
– Единственными зацепками, которые были у «Неряхи Петера», – продолжил он, – были тот экслибрис со словом «ФРИТЦ» и карандашная пометка «Франкфурт, 1935». Тот факт, что на экслибрисе были еврейские мотивы, уже был достаточным мотивом для подозрений. Я поискал в базе данных жертв Холокоста людей с такой фамилией, которые жили во Франкфурте в то время. Это довольно распространенная фамилия, но, учитывая, что речь шла о детской книжке, я сократил список до тех, у кого были маленькие дети. Поиски привели меня к Александру Фритцу, отцу Жозефины.
Он произнес это с гордостью, восхищенный собственной проницательностью. Я заметила, что когда Олег рассказывал об украденных книгах, то переставал поправлять очки, что говорило о том, что в эти моменты он чувствовал себя уверенно.
– Я провожу здесь много времени, Грета. Просматриваю книги, по-своему их сортирую, делаю заметки о тех, кто могут дать какую-нибудь зацепку, которая поможет их вернуть… А еще отсеиваю те из них, происхождение которых легче определить.
  
Я слушала его вполуха, увлеченная изучением корешков экземпляров, стоявших на ближайшем стеллаже. Как и говорил Себастьян, там было всякое: от научных работ по садоводству до миссалов [10] и всего, что только можно было представить, из других областей. Большинство названий были на немецком, но присутствовали экземпляры и на французском, английском, испанском, иврите и кириллице. Подвал источал смутный аромат, который мне был хорошо знаком. Я побывала во множестве пыльных хранилищ, чтобы привыкнуть к запаху разложения, целлюлозы и лигнина [11]. Я ощущала себя так, словно спустя долгое время встретилась со старым другом. До этого момента я даже не осознавала, насколько сильно я по нему соскучилась.
В некоторых местах стопки книг обвалились и лежали на полу, разбросанные, и никто не потрудился их собрать. Даже Олег проходил мимо них осторожно, чтобы нечаянно не наступить. В этом месте было что-то мистическое, заставившее меня вспомнить о Кладбище забытых книг из романов Руиса Сафона. В каком-то смысле все эти тома тоже были обречены на смерть после того, как оказались вырванными из жизни своих предыдущих владельцев. И именно это стремился исправить отдел, который возглавлял Себастьян.
– Одной из вещей, которая больше всего меня поразила, когда я начал работать с Себастьяном, – добавил Олег, – было то, в каких масштабах воровали книги. Грабежи не ограничивались Берлином. И даже Германией в целом. Нацисты опустошали библиотеки по всей Европе, а Альфред Розенберг совершил самую масштабную культурную экспроприацию в истории. Франция, Польша, Голландия… Везде, где жили евреи, появлялись люди из Штаба рейхсляйтера Розенберга и безо всякой жалости грабили библиотеки и частные коллекции. После войны были приложены большие усилия, чтобы восстановить культурное наследие всех этих стран, но на родину вернулось меньше десяти процентов экземпляров из тех, что было там до войны. Остальные по-прежнему не найдены. Считается, что большинство из них были уничтожены во время бомбардировок союзников.
Когда союзники взяли Германию, то обнаружили больше миллиона книг в замке Хунген, куда Розенерг перенес Франкфуртский институт по изучению еврейского вопроса. Книги целыми вагонами отправляли в библиотеки, не просматривая их содержимого.
Информации становилось слишком много, и я решила применить все, что у меня имелось, к делу, которое меня сюда привело: если все, что рассказывал Олег, было правдой, то книги, которые однажды принадлежали семье сеньора Фритц-Брионеса, могли быть где угодно. С чего же начать? Просто обыскать этот склад на предмет какой-нибудь книги, на которой сохранился бы экслибрис отца Жозефины? Но не может же быть, чтобы все было так просто. А если это было бы так, то за время работы здесь Олег наверняка и сам уже нашел бы несколько подходящих экземпляров.
– Сначала мне показалось, что это выходит за рамки моей компетенции, – признала я. – А теперь я думаю, что в принципе невозможно найти зацепки, ведущие к книгам, которые мне поручили найти. – Олег выдержал вежливую паузу, которой я воспользовалась, чтобы привести мысли в порядок. Мне не потребовалось много времени, чтобы прийти к единственному возможному выводу, учитывая обстоятельства. – Я благодарю тебя за уделенное время и интерес, Олег, но хочу сказать сеньору Фритц-Брионесу, что ухожу. Это не для меня.
Не дожидаясь ответа Олега, я обошла его и направилась обратно к лифту, который вернет меня во внешний мир, подальше от несбыточных мечтаний и невыполнимых миссий, вроде тех, что возложили на себя этот юноша и Себастьян. Увидев, как я ухожу, Олег не стал возражать, и, полагаю, моя решимость заставила его понять, что нет такого довода, который убедил бы меня остаться рядом с ним и ломать глаза в этом подвале.