Малахольный экстрасенс. Дилогия (СИ)
– Рад познакомиться, господин Мурашко! – Серхио пожал мне руку, не снимая перчатки. – Разрешите вам представить сеньориту Анну.
Он произнес несколько слов по‑испански.
– Буэнос ночес! – звонким голосом сказала Анна и протянула руку в белой кожаной перчатке. Я ее осторожно пожал, заодно рассмотрел аргентинку. Красивая девушка. Правильные черты лица, маленький ротик с пухлыми губками, большие, черные глаза под пушистыми ресницами. Нос слегка великоват, но это только придает шарма. Цвет волос под шапкой не разглядеть, но наверняка черные, как и брови. Жгучая испанская красота. Впечатление портил только взгляд – неуверенный, без огня во взоре.
– Синьорита говорит по‑английски? – поинтересовался я, перейдя на язык Шекспира.
– Йес, ай ду! – улыбнулась Анна.
– Предлагаю прогуляться в парк, он совсем рядом, – сказал я на английском. – Там расскажу вам о Минске. Да и памятник оттуда лучше виден.
– Хорошо, – кивнула Анна. Молодец, понятливая.
Серхио аккуратно взял девушку под руку, мы спустились в подземный переход. Выбравшись наверх, зашагали к парку. Серхио вел девушку осторожно, периодически предупреждая о чем‑то по‑испански. Интересно, кто она ему? Вряд ли дочь или родственница – слишком уж почтителен. Ребенок начальства? Тогда почему Анну привез он?
Гуляющих в это время в парке не было. Мы без труда нашли свободную скамейку, где устроились втроем. Я сел рядом с Анной, Серхио – с другой стороны от девушки. Я осмотрелся по сторонам.
– Опасаетесь слежки? – спросил Серхио по‑русски.
– Да, – кивнул я. – КГБ нервно реагирует на мои контакты с иностранцами.
– Сомневаюсь, что есть причина беспокоиться. Аргентина мало интересна КГБ. Да, в Москве присматривают, но без рвения. Я согласовал поездку в Минск в министерстве иностранных дел, там охотно дали разрешение. Слежки не заметил.
– Ну, раз так, займемся исцелением, – я достал из кармана шарф. – Завяжите сеньорите глаза.
– Для чего? – удивился он.
– Чтобы яркий свет не повредил исцеленную сетчатку.
На пути к парку я определил причину слепоты Анны. Атрофия зрительных нервов ишемического происхождения. Нарушен кровоток к нервам, что и привело к потере зрения. Следствие перенесенной болезни, скорее всего.
Серхио сказал Анне несколько слов по‑испански, та кивнула. Он завязал ей глаза.
– Сидите смирно! – сказал я по‑английски и положил ладонь ей на ближнюю глазницу. Нужды в том не было, но зачем светить возможностями? Для начала расширить кровоток. Теперь, запустить процесс восстановления сетчатки…
Анна внезапно сказала что‑то по‑испански.
– Говорит, что в глазу покалывает, – перевел Серхио.
– Объясните, что нужно потерпеть. Идет процесс исцеления зрительного нерва, – сказал я по‑английски.
Девушка успокоилась. Я немного подождал, чтобы быть уверенным наверняка, и предложил ей снять повязку. Порывистым движением она сорвала шарф.
– Диос мио! – воскликнула и затараторила по‑испански. При этом она вертела головой и тыкала пальчиком в нас, окружающие деревья, входную арку.
– Анна говорит, что все видит, – перевел наконец Серхио. – Нас, деревья и вон то сооружение. Видит хорошо, как в детстве, до того, как перенесла болезнь. Сокрушается, что только одним глазом.
– Будет и второй, – сказал я. – Не хотите прогуляться, Сергей Иванович? Нужно кое‑что обсудить. Анна пусть подождет здесь.
– Хорошо, – кивнул он и встал. Мы отошли на пару десятков шагов.
– Поговорим о гонораре, – сказал я. – Деньги мне не интересны. Хотел бы получить аргентинские паспорта – для себя и своей супруги.
– Хм! – задумался он. – Необычная просьба. Собираетесь эмигрировать?
– Нет, – покачал я головой. – Но пусть будут.
– Полагаю, не откажут, – сказал он. – Если исцелите Анну окончательно. Она дочь… как это по‑русски? Большого человека в нашей стране. Мне понадобятся ваши фотографии. Вышлете их обычным письмом по адресу, который продиктую. Запомните?
Я кивнул. Он продиктовал. Ничего сложного. Москва, Главпочтамт, до востребования, Клавдии Михайловне Ивановой.
– На конверте укажете адрес, по которому желаете получить паспорта. Их вышлют почтой. Это самый безопасный способ, – улыбнулся он. – КГБ не перлюстрирует письма обычных людей.
А не прост ты, Серхио, совсем не прост. Сомневаюсь, что советник посольства – твоя настоящая должность. Погоны на плечи так и просятся.
– Пожелания насчет новых имен есть? – спросил он. – Или хотите сохранить свои?
– Пусть будут новые, – сказал я. – Что‑нибудь из наиболее распространенных. Например, Мигель Санчес или Рамирес. Для жены Виктория…
– У аргентинок нет такого имени, – поспешил он. – Привлечет внимание. Более того, вызовет неприязнь. Это имя английской королевы, а у нас после войны за Мальвинские острова отношения ко всему британскому неприязненное. Предлагаю: Мария. Фамилия: Гомес.
– Почему не такая, как моя? – удивился я.
– У нас женщина, выходя замуж, не меняет фамилию.
– Хорошо, – кивнул я.
Мы вернулись к Анне, где я довершил исцеление. В этот раз процедуру она выдержала без звука. На обратном пути девушка крутила головой, разглядывая все подряд, и трещала по‑испански. А потом обратила внимание на меня.
– Вы красивый мужчина, мистер Мурашко, – сказала по‑английски. – Высокий и сильный. У вас есть жена?
Я стащил с правой руки перчатку и продемонстрировал ей обручальное кольцо.
– У нас носят на левой, – сообщила она. – Прилетайте к нам в Буэнос‑Айрес. Вас там встретит оркестр и почетный караул.
Это ж чью дочь я исцелил?
– В самом деле, Михаил Иванович! – поспешил Серхио. – Моя спутница преувеличила, но теплый прием вам обещаю.
На том и расстались. Назавтра я отвел Вику в фотоателье, где получил снимки нужного формата. Вике объяснил, что для заграничного паспорта, не став уточнять для какого. Снимки отослал по указанному адресу и из‑за навалившихся дел забыл. Велико же было мое удивление, когда спустя десять дней достал из почтового ящика плотный конверт. В нем оказались аргентинские паспорта на имя Мигеля Рамиреса и Марии Гомес. На главных страницах – наши с Викой фотографии. И еще в конверте лежала короткая записка. «В аэропорту пограничник спросит, почему в паспортах нет советской визы и штампа о въезде. Объясните, что паспорта вам выдали в посольстве взамен утраченных в СССР. Отметка об этом в них есть. Спросит: чем занимались в Советском Союзе, отвечайте, что вы врачи и проходили стажировку в клинике Склифосовского. У нас есть об этом договоренность с Министерством здравоохранения СССР, стажировки идут постоянно. Удачи!»
Записку явно писал Серхио или кто‑то под его диктовку. Я пожал плечами и сжег листок в пепельнице. Паспорта спрятал. Улетать по ним из СССР не собираюсь. «Для чего тогда выдурил?» – спросите. Объясню. В прошлой жизни у меня были знакомые – брат и сестра. В 90‑е годы они занимались выездным туризмом, а я редактировал туристическую газету. Познакомились в одной из поездок. Симпатичные, открытые в общения люди. Вот они и рассказали. Дети советских дипломатов родились в Аргентине. По законам этой страны автоматически приобрели возможность стать ее гражданами – так называемое право почвы, которым знакомые и воспользовались, когда СССР рухнул. Обратились в посольство Аргентины, предъявили свидетельства о рождении, получили паспорта. Из Минска брат и сестра вылетали по белорусским документам, оказавшись за границей, прятали их в чемоданы. Далее путешествовали по аргентинским. Гражданам этой страны виза в страны Европы не нужна. И не только там. Зачем упускать возможность? Для меня же это задел на будущее. Вдруг пригодятся? Я и предположить не мог, как скоро случится это «вдруг»…
* * *
В тот день в клинику я опоздал. Утром, как обычно, повез Вику в Боровляны – она продолжала трудиться у Терещенко. Ночью выпал снег, дороги не расчистили, ехал осторожно – шины‑то летние. О зимних здесь понятия не имеют. Довез, попрощался и отправился обратно в Минск. Колею на асфальте к тому времени успели раскатать, в ней нарос ледок, «ауди» пару раз занесло. Справился, но в детскую клинику опоздал. Припарковав автомобиль на улице, вышел и заспешил к калитке.