Джеймс

– Пап, зачем нам это учить?
– Белые привыкли, что мы разговариваем так, а не иначе, и лучше нам не обманывать их ожиданий, – пояснил я. – Если мы дадим им почувствовать их неполноценность, хуже будет лишь нам. Точнее, если мы не дадим им почувствовать их превосходство. Ну да хватит об этом, повторим-ка лучше основы.
– Не смотреть в глаза, – сказал мальчик.
– Верно, Верджил.
  
– Никогда не заговаривать первыми, – сказала девочка.
– Правильно, Фебруари, – подтвердил я.
Лиззи посмотрела на детей, потом на меня.
– В разговорах с другими рабами никогда не упоминать о чем бы то ни было прямо, – сказала она.
– Как мы это зовем? – спросил я.
– Намеки, – ответили дети хором.
– Отлично. – Они были довольны собой, и мне не хотелось их огорошивать. – Давайте поупражняемся в переводе на примере различных ситуаций. Для начала – крайние случаи. Вы идете по улице и вдруг замечаете, что на кухне у миссис Холидей пожар. Она стоит во дворе, спиной к дому, и ничего не видит. Как вы ей сообщите?
– Пожар, пожар, – ответила Дженьюари.
– Это прямо. Но почти правильно, – сказал я.
Самая младшая, тоненькая и высокая пятилетняя Рейчел, предположила:
– Божечки, миссум, вы ж поглядите!
– Великолепно, – сказал я. – Почему это правильно?
Лиззи подняла руку.
– Потому что мы должны оставлять за белыми право первыми замечать неприятности.
– И почему? – уточнил я.
– Потому что им нужно все знать лучше нас, – ответила Фебруари. – Потому что им нужно самим все замечать.
– Хорошо, хорошо. Вы сегодня отлично соображаете. Ладно, а теперь представим, что загорелся жир. Она забыла бекон на плите. Миссис Холидей собралась заливать его водой. Что вы скажете? Рейчел?
– Миссум, от воды бундет только хужей, – подумав, ответила та.
– Разумеется, так и есть, но в чем недостаток этой фразы?
– Ты указала ей на ошибку, – вставил Верджил.
Я кивнул.
– И как лучше сказать?
Лиззи уставилась в потолок и задумчиво проговорила:
– Не угодно ли вам, чтобы я принесла песку?
– Верный подход, но ты забыла перевести.
Она кивнула.
– Ой, Божечки, миссум, мэм, али принесть толику песочку?
– Хорошо.
– “Принесть толику” трудно произнести, – подала голос Глори, старшая из детей. – “-сть – т”.
– Так и есть, – согласился я. – Но тут можно и запнуться. Это даже лучше. Аль п-п-принесть то-то-толику пе-пе-песочку, миссум Холидей?
– А если они не поймут? – спросила Лиззи.
– Ничего страшного. Пусть поскрипят мозгами, чтобы понять вас. Иногда нужно мямлить – не отказывайте им в удовольствии произнести: “Не надо мямлить”. Они обожают нас поправлять и считать дураками. И помните: чем меньше им хочется прислушиваться к нашим беседам, тем больше мы можем при них сообщить друг другу.
– Почему Бог так устроил? – спросила Рейчел. – Что они хозяева, а мы рабы?
– Детонька, Бога нет. Религия существует, а этого их Бога – нет. Их религия учит, что в конце мы получим награду. А вот про их наказание не говорит ничего. Но в их присутствии мы верим в Бога. Ой, божечки-божечки, верим-поверим. Религия – это лишь средство контроля, которое они применяют и пускают в ход, когда им удобно.
– Но что-то же наверняка есть, – заметил Верджил.
– Прости, Верджил. Пожалуй, ты прав. Пожалуй, дети, и впрямь существует некая высшая сила, но это не их белый Бог. Однако чем больше вы разглагольствуете о Боге, Христе, рае и аде, тем им приятнее.
И дети сказали хором:
– А чем им приятнее, тем нам спокойнее.
– Фебруари, переведи.
– Чем им лучшей, тем нам тишей.
– Превосходно.
Гек застал меня за перетаскиванием мешков с куриным кормом из подводы в сарай на заднем дворе вдовы Дуглас. Гек над чем-то сосредоточенно размышлял, и я смекнул, что он хочет поговорить.
– Об чем задумалися?
– О молитвах, – ответил он. – Вот ты молишься?
– Да, сэр, молюся бесперечь.
– А о чем ты молишься? – спросил он.
– Да о разном. Один раз я молился, чтобы малютка Фебруари поправилася от хворобы.
– И сбылось?
– Ну, поправилася же. – Я сел на подводу, поднял взгляд в небо. – А однажды я молился о дожде.
– И тогда тоже сбылось?
– Полило, а как же. Не сразу, но чуть опосля.
– Тогда откуда ты знаешь, что его послал Бог?
– А пожалуй, что и не знаю. Но рази ж не Бог все спосылает? Кто же еще послал дождь?
Гек подобрал камень, повертел его в руке, рассматривая, а потом зашвырнул им в белку, сидевшую высоко на ветке вяза.
– Хочете знать, что я думаю?
Гек посмотрел на меня.
– Я думаю, молиться надо ради тех ваших ближних, которые хочут, чтоб вы молилися. Молитеся так, чтобы услышали мисс Уотсон и вдова Дуглас, и просите Иисуса о том, чего, как вы знаете, они хочут. И жизнь ваша станет куда как вольготнее.
– Может быть.
– И вворачивайте время от времени что-нибудь вроде новой удочки и протчего такого, чтобы вас не бранили.
Гек кивнул.
– Разумно. Джим, а ты веришь в Бога?
– А как же, верю. Если бы Бога не было, откудова бы взялася наша чудесная жизнь? Ну, бегите играйтеся.
Я проводил Гека взглядом: он скрылся за углом того здания, что стоит напротив большого дома судьи Тэтчера. Я изготовился было взвалить на плечо последний мешок зерна, как вдруг сзади ко мне подошел старина Люк.
– Ты меня напугал, – сказал я.
– Извини. – Люк подпрыгнул – росточком старик не вышел – и сел на подводу.
– Чего хотел этот маленький приставала?
– Он малец неплохой, – возразил я. – Просто хочет понять, что к чему. Наверное, как и все мы.
– Слышал, что случилось с братом этого Макинтоша в Сент-Луисе?
Я покачал головой.
– Он человек свободный. Светлокожий, как ты. Ввязался в драку в порту, явилась полиция и схватила его. Он спросил, что с ним сделают за мордобой. Один из полицейских ответил, что, скорее всего, повесят. И брат Макинтоша ему поверил. Почему бы и нет? Так вот он достал нож и прирезал обоих.
Подошел белый мужчина и отчего-то принялся рассматривать коня, впряженного в подводу. Люк замолчал. На белого мы старались не смотреть. Если уж мы разговаривали, значит, надо продолжать разговор.
– И что дальше? – спросил я Люка.
– Ну, значица, эта черномазая облизьяна нырк в проулок, что твой сатана, тут-то его и оглоушили пистолетом. Эти белые так и накинулися на него. Намылили ему холку по первое число.
Я кивнул.
– Эй! – крикнул белый.
– Сэр?
– Это лошадь мисс Уотсон?
– Нет, сэр. Подвода – та мисс Уотсон. А лошадка – от вдовы Дуглас.
– Не знаешь, она не думает ее продавать?
– Не могу знать, сэр.
– Как увидишь ее, спроси, – сказал он.
– Да, сэр, всенепременно.
Прохожий в последний раз оглядел лошадь, раздвинул ей пальцами губы и наконец ушел.
– Как думаешь, зачем такому дураку лошадь? Он же в лошадях ничего не смыслит, – сказал Люк.
– Этой кляче сто лет в обед, она и в вёдро-то еле тащит эту подводу, даже пустую.
– Любят белые покупать всякую всячину, – заметил Люк.
– Так что сталось с Макинтошем? – спросил я.
– Схватили, привязали к дубу, напихали под него хворосту и сожгли заживо. Говорят, он вопил, просил его пристрелить. Но присутствующие кричали, что пристрелят любого, кто попробует избавить его от мучений.
Меня замутило, но в целом эта история не так уж и отличалась от многих других, которые я слышал. И все равно меня бросило в жар, я вдруг ощутил, что весь липкий от пота.
– Какая страшная смерть, – сказал я.
– А хороших смертей, пожалуй, и не бывает, – ответил Люк.
– Вот не уверен.
– Это еще почему? – удивился Люк.
– Ну то есть все мы умрем. Может, не всякая смерть так уж плоха. Может, какая из них меня и устроит.
  
– Чушь ты несешь.
Я засмеялся.
Люк покачал головой.
– Но и это еще не худшее. Цветные мрут каждый день, тебе ли не знать. Хуже всего, что судья заявил присяжным: это было деяние коллективное, и поэтому они не вправе выносить какие-либо вердикты. Получается, если сделали всей толпой, то это не преступление.