Цикл "Детектив Киёси Митараи. Книги 1-8" (СИ)

Так, за те 20–30 минут под цветущей сакурой, после которых ее дыхание остановилось, мне удалось выяснить, что произошло. Каждое слово, произнесенное задыхающейся Кайо, глубоко врезалось мне в память.
Здесь, я думаю, также необходимо сообщить о результатах для всех пострадавших. Сумио Тарумото и Кайо Ниномия получили смертельные ранения: пули пробили им легкие. Юкихидэ был ранен в правое бедро, а Сакаидэ – в правое плечо. Митико была ранена в левую часть спины, но кости и внутренние органы оказались не затронуты; у всех троих раны не представляли опасности для жизни. Все пули были обыкновенные, не дум-дум, а возможно, и порох в патронах был немного просроченный; так или иначе, они полностью поправились меньше чем за месяц.
  
Фудзивара тоже выжил. Ему не повезло, а нам наоборот: благодаря этому смогли узнать правду. Так что тут я использовал и признания Фудзивары, сделанные на допросе в полиции.
Моя рана была самой легкой по сравнению со всеми остальными: просто глубоковатая ссадина. Все это благодаря гипсу. Пуля попала в гипс на левой руке, которой я размахивал перед лицом, отколов его часть и срикошетив, и ткнулась мне в бок. Пуля застряла перед мышцами живота, ее вытащили, нанесли дезинфицирующее средство, и все. Однако если бы у меня не было гипса, мне бы попали в лицо, и я, как Тарумото, умер бы под цветущей сакурой.
За ужином полицейские рассказали о своем плане. Детективы полагали, что когда они устроят засаду, у преступника будет последний шанс совершить убийство, и на всякий случай предпочли удалить всех из «Рюгатэя».
Я же на ужин не пришел, поэтому один не знал об этом. Они к тому же думали, что я останусь на ночь в больнице, поэтому не стали меня искать. Митико с дочкой шли по тропинке, обсаженной цветущими вишневыми деревьями, направляясь, как обычно, в храм Хосэндзи на молитву, несмотря на всеобщие возражения.
Что до конца осталось загадкой, так это в чем была причина смерти Ятодзи Томэганэ. Но этого уже никто не узнает. Однако Сумио Тарумото, умирая, заверил меня, что это было самоубийство. Он какое-то время работал с Томэганэ в «Рюгатэе», хорошо был с ним знаком и поэтому знал, что Томэганэ был в глубокой депрессии после смерти матери. Тарумото сказал, что понимает это чувство, поскольку недавно у него самого умерла жена.
Видимо, Фудзивара по какой-то причине посетил дом Томэганэ и, вероятно, обнаружил, что Томэганэ совершил самоубийство на горе Сэннин. Он решил использовать его в реализации своего плана убийств на основе записок Тои. Я не знаю, что собирался с ним дальше сделать Фудзивара, но если бы в тот раз мы не наткнулись на него под ливнем, его тело, возможно, так и не было бы найдено. Однако рано или поздно местные жители обнаружили бы его.
Тарумото был доставлен в клинику Инубо вместе с Юкихидэ, Митико и Сакаидэ. Там он прожил до рассвета. Он очень мучился, потому что не мог нормально дышать, но благодаря местной анестезии, похоже, не испытывал никакой боли. Он осознавал, что его последняя обязанность – рассказать нам все, что он знал, и поэтому из последних сил говорил. Меня не могло не тронуть его ответственное отношение к концу своей жизни.
То, что рассказал Сумио, удивило нас больше всего. По вызову Сатоми в больничную палату примчались трое детективов. На глазах у всех нас Тарумото лежал на кровати и, харкая кровью, продолжал говорить, не останавливаясь. Он оказался на удивление маленьким. От его тела исходил легкий запах.
– Господин Муцуо Тои совсем не такой человек, как о нем думают люди. Он был добрым, действительно приятным парнем. Когда мы были детьми, он собирал нас всех вместе в своем саду и рассказывал забавные истории. Стараясь нас порадовать, он придумывал их заранее. У него не водилось денег, но он все равно покупал всякие сладости и угощал нас. Сам он их не ел, все отдавал нам.
Тогда все мы были очень бедны. К нему приходили и такие дети, которые в тот день еще ничего не ели. Он это хорошо знал и старался их хоть немного подкормить. Один ребенок сильно простудился, и ему нужно было какое-то лекарство. И он тогда среди ночи пошел через горы, чтобы это лекарство принести. Он хотел помочь нам на время забыть о нашей бедной жизни и рассказывал о великих воинах. Думаю, он искренне старался воспитать из нас сильных солдат и таким доступным ему способом помочь императору и стране.
Люди в деревне не могли не знать, что господин Тои был таким. Но после того случая никто и слова не сказал об этом. Они боялись, что их собственная грязь выйдет на поверхность, и выставили господина Тои демоном. Какие же негодяи! Я ненавидел этих людей. И это после того, как он заботился об их детях и столько для них сделал.
Эти люди никуда не годились. Что бы ни случилось, нельзя издеваться над слабым. Во время войны у всех совсем поехали крыши, но никто не думал убивать детей. А люди, которых он убил, сделали много зла. У Муцуо были больные легкие, и он-то в этом не виноват, – а с ним говорили презрительно, как с брошенной собакой. Как будто они чем-то лучше его. Вели себя просто ужасно. А их дети подражали своим родителям и вели себя с ним так же. Даже те, которых он угощал.
Я его любил. И что бы о нем ни говорили, мое отношение к нему не изменится. В ту ночь, когда он убил сразу тридцать человек в деревне, он приходил в наш дом. Попросил одолжить ему бумагу и карандаш. Он вел себя очень вежливо. Я был тогда еще ребенком, он похлопал меня по голове и сказал, чтобы я учился усердно, и тогда стану большим человеком. После я научился делать кото и стал довольно известным в наших местах, но слов господина Тои я никогда не забывал. Они всегда помогали мне усердно работать.
Мы внимательно слушали его в тишине ночной больницы. Я изо всех сил старался не пропустить ни слова из рассказа Тарумото. Надеялся, что у кого-нибудь будет диктофон, но его не оказалось. Никто не задавал ему вопросов, и рассказ естественным образом повернул в сторону истории жизни самого Сумио Тарумото.
– Я не сразу научился делать кото. В молодости поехал в Фукуяму учиться этому ремеслу, но мне это показалось скучно, и я вернулся домой. Там я довольно долго работал в поле, ухаживал за грушами и, в общем-то, болтался без дела. В то время я вообще не был никаким мастером. Я хотел делать кото так, как мне нравилось, но мне не разрешали, говорили, что я молод. Тогда надо было быть в возрасте, чтобы тебя признали в профессии.
Вернувшись в родительский дом, я взял замуж местную девушку. Вскоре после этого на перевале Арасака были обнаружены залежи урана, поднялся большой шум. Это было, кажется, в 1955 году. Пошли разговоры, что там нужны шахтеры, поэтому мы с женой нанялись на эту работу. Я работал там по десять часов в день. Забавно, что, когда люди из компании приходили осматривать шахты, они были в пылезащитных масках, водонепроницаемой одежде, перчатках. Нам же говорили, что все в порядке, что тут только естественная радиоактивность, поэтому нам не надо носить маски. А в воздухе вокруг нас всегда висела урановая пыль. Я весь день работал полуголым. Жена до изнеможения таскала породу из шахты наружу.
Шахта была, по сути, разведочная, и оказалось, что содержание урана в породе слишком мало, и добывать его невыгодно. Решили засыпать шахту. До приехавших на работу из других районов шахтеров к тому времени дошли слухи, что работать тут опасно, и они разбежались. В итоге остались только местные, которым и пришлось засыпа́ть шахту.
Примерно через два года со мной стало происходить что-то странное. Стали выпадать волосы. Спина согнулась. Ослабли ноги. Те, кто работал со мной, стали все чаще умирать. По большей части от рака. Я думаю, это как-то связано с добычей урана, но правительство ничего для нас не сделало. Мои друзья повсюду об этом говорят, но доказательств связи этих смертей с ураном нет, и их называют просто болтунами. Со временем бывшие шахтеры раскололись на два лагеря, и те, кто не заболел, стали оскорблять заболевших. Но они просто работали не так долго, как мы.