Клятва, которую мы даем (ЛП)

Вернулась прежняя тошнота.
Он подарил ей мои рисунки, те самые, что висели на стенах той бетонной камеры, где он наблюдал за каждой мерзостью, которую сотворил со мной. Он подарил моей младшей сестре мою травму.
— Это… — прочищаю я горло, — это цветы были похожи на вывернутые тюльпаны?
Как будто мне нужно еще одно доказательство того, что это действительно он заманил ее. Как будто я и так не верю каждому ее слову. Мой разум все еще отрицает это. Возможно, так было с тех пор, как я услышала новость о его побеге. Мне нужны были конкретные доказательства.
Что он действительно вернулся за мной.
— Да, он сказал, что они называются подснежниками. Почему? — спрашивает она, выглядя растерянной, совершенно не понимая, что подарки, которые она получила, были для меня.
Стивен издевается надо мной.
Мои рисунки углем.
Книга с моим прозвищем.
Цветы, которые он приносил мне.
— В «Одиссее» Гомера Гермес дал Одиссею молибден, волшебную траву, чтобы защитить его от магии Цирцеи. Биолог назвал подснежник настоящим молибденом, — рассеянно произношу я, выплевывая слова, которые он сказал мне однажды ночью. — Стивен часто говорил мне, что, когда я ему надоем, и он будет готов меня отпустить, он заставит меня ими подавиться.
Я говорю это вслух не для того, чтобы она узнала, не для того, чтобы кто-то узнал. Слова просто вырвались наружу, как будто воспоминания нужно было произнести вслух.
Это подходит для него.
Видеть себя героем, Одиссеем, в нашей истории.
А я — злая, коварная Цирцея, которая обманом втянула его в любовь, заставив остаться со мной. Я не оставила ему выбора, говорил он мне. Это все моя вина, — говорил он, поглаживая мои волосы.
Проклятие в моей крови, эти колдовские глаза не позволили ему продать меня. Он должен был оставить меня у себя. Я заставила его держать меня там, в подвале. Он был пленником моей любви, моего тела и души.
Именно из-за моего проклятия он не мог меня отпустить.
Чего нельзя сказать о моей сестре.
Я выпускаю Лилак из объятий и поворачиваюсь так, чтобы видеть Сайласа, который стоит чуть позади меня, не шевелясь, и наблюдает за мной с тем же пассивным выражением лица, что и всегда.
В нем нет ни печали, ни сочувствия, только мертвые глаза.
— Нам нужно поговорить.
13. ЭТО НЕСЧАСТНОЕ СЕРДЦЕ
Коралина
— С ней все в порядке? — слышу я, как только закрываю за собой дверь.
Сайлас прислоняется к темному гранитному острову на своей кухне, скрестив руки на груди, и смотрит на меня. Его дом именно такой, каким я его себе представляла, хотя я об этом и не думала. Просто по дороге сюда я на мгновение представила его.
Здесь пахнет свежим кофе и его одеколоном — успокаивающая смесь.
Он дорогой, с грубым мужским характером. Открытая планировка с темным деревом и черными акцентами, угрюмая и пропитанная его запахом. Две спальни, приглушенное освещение, стены, выкрашенные в глубокий угольный цвет, — лучшее, что можно купить за деньги в Пондероза Спрингс.
Минималистичный интерьер, я уверена, созданный дизайнером, и идеально подходящий ему.
Отсутствие цвета, чистота — все это так отличается от моей квартиры, это физическое отражение нашей непохожести.
— Нет, — я тяжело вздыхаю, в груди напряжение. — Но она спит, и со временем все будет хорошо.
Я не лгала, когда сказала, что нам нужно поговорить, но я также не собиралась оставлять Лилак одну. Его квартира ближе к бухте, чем моя. Она заснула в машине, а это означает, что сегодня я, скорее всего, буду спать на диване Сайласа Хоторна.
Ближе, чем я когда-либо хотела быть к нему.
Я прохожу через гостиную на кухню и встаю на противоположной от него стороне острова, опираясь руками на прохладную поверхность. Подвесные светильники мягко освещают его лицо, и я не могу удержаться, чтобы не пересчитать несколько веснушек, которыми усыпаны его щеки и нос.
— Спасибо, — говорю я ему, проглотив свою гордость и понимая, что он заслуживает искренней благодарности с моей стороны. Даже если это происходит только сейчас. — За все.
 
Он смотрит на меня секунду, а затем берет белую квадратную коробку, лежащую перед ним, и открывает ее большим пальцем, чтобы показать медицинские принадлежности.
— Я в порядке. Я не…
— Я и не спрашивал, — вмешивается он, хватая несколько предметов и направляясь на мою сторону острова. Я наблюдаю, как Сайлас раскладывает бинт, пластырь и, как я предполагаю, перекись водорода. — Не хочу, чтобы ты истекала кровью на моей кухне.
Не спрашивая, он тянется вниз, осторожно поднимает мою руку и переворачивает ее ладонью вверх, после чего развязывает кусок ткани, пропитанный кровью.
Я не могу не вздрогнуть при виде пореза. Я почти не чувствовала его, пока адреналин не иссяк. Запах антисептика обжигает мне нос, когда он промывает рану. Жжение сильное, но я остаюсь неподвижной, словно его пальцы, обхватившие меня, — это якорь.
— Тебе нужно что-нибудь съесть, — бормочет он, обматывая бинтом мою руку. — У меня в холодильнике есть остатки говядины и брокколи. Могу разогреть для тебя.
Я качаю головой, глядя на него, пока он сосредоточенно рассматривает мой порез.
— Я не ем мясо.
— Ты вегетарианка?
— Технически, но все равно ем рыбу. Ты удивлен? Считаешь меня мясоедом? — я приподнимаю бровь, пальцами нащупывая пульс на запястье. Интересно, считает ли он мое учащенное сердцебиение?
В Сайласе есть какая-то мягкость, о которой никогда не говорилось в сплетнях. Спокойствие, о котором не упоминалось в суровых историях. Как будто он чувствует мои эмоции, эмоции всех, кто его окружает, и точно знает, когда требуется его внимание.
— Не удивлен, просто любопытно.
Когда он заканчивает, то поворачивается ко мне спиной.
Мышцы на его спине напрягаются под футболкой, когда он тянется за кофейной кружкой. Я быстро отвожу взгляд, разворачиваюсь к острову, опираясь на него локтями для опоры.
— Раньше Стивен… — я делаю паузу, осознавая, что он — один единственный человек, которому я открыто рассказываю о том, что со мной произошло. Мысль, что я уязвима, вызывает у меня тошноту, но в нем есть что-то безопасное. — Он заставлял меня есть сырое мясо. Теперь меня тошнит от его запаха.
Я слышу, как он двигается позади меня, прежде чем снова появляется на противоположной стороне острова, ставя перед собой темно-серую кружку.
— Ты хочешь, чтобы он был мертв? — спрашивает он. — Поэтому ты хотела поговорить? — он берет ложку и опускает ее в банку с медом, а затем выливает в кружку. Методично, как будто он делает это каждый день.
— Нет. Я имела в виду то, что сказала. Я не хочу мстить, Сайлас.
— Тогда почему ты здесь, Коралина?
Между нами воцаряется тишина, пока он продолжает размешивать мед в кофе, а я наблюдаю за ним. Наши глаза встречаются, и мы просто смотрим друг на друга.
О чем ты думаешь, Сайлас?
Что ты видишь, когда так смотришь на меня?
Видит ли он, какая я ужасная внутри? Видит ли он мои уродливые, эгоистичные стороны, которые выходят наружу в тот момент, когда я злюсь или боюсь? Или он ничего не видит? Еще одна девушка, еще одно лицо в толпе.
Он — стоическая статуя, которой можно восхищаться, но которую никогда не понять по-настоящему. Сайлас воплощает идею о том, что присутствие человека может говорить о многом без лишних слов.
— Я пришла спросить, нужен ли тебе еще кто-нибудь на роль фальшивой девушки?
Прямолинейно, быстро, без стеснения. Только так я могла перейти к делу, не дав себе отступить. Быстро оторванный, старый пластырь был причиной, по которой я хотела с ним поговорить.
— Нет, — он продолжает помешивать жидкость в кружке, глядя вниз, а потом снова на меня, но взгляд его глаз теперь другой. В уголках блестит игривость, которую я никогда у него не видела.
Он ухмыляется, не шевеля губами.
— Мне нужна жена.
Если я умру от остановки сердца, причиной смерти будет либо то, как он на меня смотрит, либо то, как он произносит слово жена. Возможно, и то, и другое, но, надеюсь, Лилак сможет получить страховку.