Забудь меня… если сможешь (СИ)

— Это как? — на полном серьёзе уточняет Сэл.
— А вот так. Испарилась. Сбежала. Выпрыгнула из окна…
— Это окно слишком маленькое, чтобы вы смогли в него пролезть, — хрипловатый голос принадлежит вовсе не Сэлли.
Блин. Он же не поднялся на чердак?
Выглядываю из-под подушки.
Однако, Рэйнхарт очень странно смотрится на фоне нашего с Сэл убежища…
Вообще не вписывается. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Рэйнхарту приходится нагибаться, чтобы как-то поместиться под низкой крышей.
  
— А… а, находясь здесь, вы, часом, не нарушаете какой-нибудь пункт конов Варрлаты?
— Официально в данный момент я нахожусь при исполнении. А должность обер-прокурора даёт мне некоторые… скажем так, расширенные полномочия, — в уголках его губ появляется едва заметная улыбка.
— Мне казалось, это называется превышением должностных полномочий, — осуждающе прищуриваюсь.
— Возможно. Но хитрость в том, леди Милс, что именно мне решать, так это или не так.
Беспредел.
Рэйнхарт взглядом показывает Сэлли, чтобы покинула нас. Сэл смущённо кланяется и сбега́ет.
Полный беспредел.
Лорд Орнуа берёт единственное плетёное кресло, ставит его напротив моей постели и усаживается туда с видом хозяина.
Прям бесит, когда без спроса берут чужие вещи.
— Вы что-то хотели? — раздражённо поднимаюсь, откидывая со лба кудрявые пряди.
Сажусь на постели, поджав под себя ноги и продолжая обнимать подушку. Она меня успокаивает.
С одной стороны, подушкой можно прикрыть своё неприлично старое платье. С другой — исполнить мечту сегодняшнего утра и стукнуть по голове хотя бы одного аристократа.
— Лоривьева, я хотел извиниться за то, что произошло вчера. Это было…
— «Недоразумение»? — приподнимаю одну бровь, потому что если он сейчас кивнёт, то я таки его стукну. Хотя бы подушкой. Хоть разик. Чтобы хоть немного отпустило.
— Нет… конечно, нет. Не было никакого недоразумения, я прекрасно понимаю, что Анриетта хотела… навредить тебе.
Да неужели?
В смысле: да неужели он не безнадёжен?
— Поэтому я хочу компенсировать тебе… беспокойство, — он бережно берёт мою руку, поворачивает её ладонью вверх, словно невначай проводит пальцем по огрубевшим от ручки ведра мазолям, и вкладывает в мою ладонь увесистый бархатный кошель. — И ещё я хотел попросить тебя нигде не упоминать вчерашний инцидент. Ни сейчас, ни позже. Мне бы не хотелось, чтобы эта история всплыла при дворе.
А нет. Безнадёжен.
  
Глава 3
 
Чудища
 
Ева
— Вы платите мне за молчание?
— В том числе, — утвердительно кивает, продолжая держать мою руку.
И без того тёмный взгляд сейчас кажется пугающе бездонным.
Вытягиваю руку из его пальцев и сама беру ладонь Рэйнхарта, переворачиваю лодочкой и вкладываю в неё бархатный кошель с монетами.
— Что это значит? — спокойно смотрит мне в глаза, затем переводит взгляд на кошель.
Не понимает. И не поймёт.
Представляю, что вот прямо сейчас рассказываю ему всё, что случилось…
В памяти всплывает наш разговор.
«…Не хочу ничего знать……этим вы лишь ещё больше унизите меня… и себя……Рэйнхарт, между мной и лордом Эмильтоном ничего не было, а то, что вы видели… — Ещё и лгунья!..»
А мои аргументы?
Какие у меня доказательства?
Есть лишь складная история, в которой плохи все, кроме меня.
И с чего я тогда решила, что он должен верить именно мне?
Не своим глазам. Не тем, кто окружает его с детства… а именно мне. Малознакомой провинциалке. Тем более после того, как сама же отвергла его предложение о браке.
Рискну и предстану быть клеветницей, желающей опорочить имена тех, кто ему близок.
Всматриваюсь в острые черты мужского лица. В его глазах я всё ещё ниорли. Та, что унизила его перед благородным обществом и уязвила мужскую гордость.
— Так что это значит, Лоривьева? — повторяет вопрос, взглядом указывая на кошель.
— Это значит… что я принимаю извинения, но мне от вас ничего не нужно.
— Лоривьева, не глупи! Это деньги. Хочешь сказать, что тебе не нужны деньги? — скептично обводит взглядом чердак и одним этим жестом растаптывает остатки моего самолюбия.
Ногти впиваются в подушку.
Да кто он такой, чтобы решать, что мне нужно? И с чего это мы снова перешли на «ты»?
— Мне не нужны ваши деньги, лорд Орнуа. И прошу вас впредь не фамильярничать!
— Фамильярничать? — брови взметаются вверх.
— ' Обращайтесь ко мне на «вы», леди Милс, как и положено по этикету посторонним людям!' — карикатурно пародирую его собственные слова. — Посторонние люди, милорд, должны общаться на «вы». Помните?
— Это глупо… мы сейчас одни, — даже не моргнул.
— Это что-то меняет? Или этикет создан лишь для того, чтобы пускать пыль в глаза публики? Вас же только это заботит? Репутация и мнения! Какая разница, что конфета сгнила, главное, чтобы обёртка была блестящей! Так?
— Бессмысленный спор, Лоривьева, — слегка подаётся вперёд и соскальзывает взглядом на губы.
Ай-яй-яй, мистер праведник. Так можно и самому стать ниорли.
Слегка наклоняю голову и приближаю лицо так, чтобы между нашими губами оставалось лишь несколько миллиметров. Слушаю, как углубляется его дыхание.
— Милорд, предлагаю поговорить, когда мои слова начнут иметь для вас хоть какой-то смысл, — шепотом. — А до тех пор нам, похоже, не о чем разговаривать.
Отстраняюсь и буравлю его осуждающим взглядом.
Пару мгновений Рэйнхарт растерянно моргает, затем резко меняется в лице, отшатывается и сжимает челюсть. Раздражённо встаёт, едва не ударяясь головой о деревянную балку, бросает кошель на мою постель и, громко топая, сбегает по лестнице.
Хватаю кошель и спешу к дырке в полу:
— Эй, милорд! — окликиваю сверху.
Оборачивается, в шаге от входной двери.
— Вы это обронили!— от души кидаю кошель, метя в аристократическую голову. Орнуа ловко уворачивается, ещё и успевает кошель поймать.
Жаль!
Впивается в меня обсидиановым взглядом, препарирует, раздувает ноздри и поджимает губы.
Отвечаю ему тем же.
Резко отворачивается и, чеканя шаг, выходит за дверь.
Блин!
Во мне кипит какая-то бесконечная детская обида.
Присаживаюсь на постель, смотрю на злосчастную подушку и от души хлопаю по ней кулаком. Подушка надрывается, и из прорехи в воздух вздымается облачко белых перьев.
Как же это всё несправедливо! Так хорошо целуется! И такой дурак!
* * *
— Благого дня, меня интересует особняк, что напротив ресторации «Праведные грёзы».
— Благого дня, миледи, добро пож… — слова застревают в горле усатого работника ссудной конторы, когда он поднимает на меня глаза. — Фира?
В богато обставленной комнате раздаётся хрюкающий хохоток.
Худощавый молодой человек за угловым столом отрывается от бумаг и осуждающе смотрит на усача поверх пенсне.
— Уважаемый фир, что смешного в том, что я интересуюсь особняком? — приподнимаю одну бровь.
— Что смешного? Да тебе пять жизней на него копить и то, не хватит.
Ха-ха. Очень смешно.
— И сколько же вы просите? — складываю руки на груди и смеряю усача взглядом строгой учительницы.
Если бы особняк не числился именно за этой конторой, то уже развернулась бы и ушла.
— Триста двадцать тысяч эке! — бросает с вызовом. — Что? Таких денег отродясь не видела?
Ого. Цена действительно кусается.
  
— А под залог земель вы выдаёте ссуды? И если да, то сколько нужно сонитов земли, чтобы получить ссуду в триста двадцать тысяч эке?
— Земли? — нервно дёргает своим длинным усом. — Разумеется, под залог земель ссуду даём. Да только обсуждать это буду с твоим хозяином. Коли он ссудой интересуется, пусть приходит. С ним и поговорим.