Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

Ситуацию спасли вертолеты — слава советнику-стрелку! Раздалось характерное «хрюканье» — полетели НУРСы (неуправляемые реактивные снаряды) и когда пыль опустилась, на месте «зеленки» на островке остались лишь обгорелые пни да воронки. Пехота полезла вверх на гору, а мы силами двух БМП, которые стояли почти в хвосте конвоя, столкнув в реку грузовик и филигранно развернувшись на одном месте, пошли назад в сторону Джелалабада, чтобы обогнуть злополучное место с тыла. Маневр удался. Правда, через полтора часа, когда мы ворвались в забытый богом кишлак, состоявший из пяти-шести дувалов, там уже хозяйничали афганские солдаты, реквизировавшие у местного населения продовольствие. Перечить мы им не стали — злоба на «духов» еще не утихла. Хотелось все разбить и всех уничтожить. Правда, сдержали себя, и пошли искать воду — жара была невыносимая. Нашли какой-то арычок. Откуда там, на горе взялась вода, я в тот момент не подумал. Она воняла тухлятиной, но решили, что это все же лучше, чем пить из реки — сразу вспоминались трупы танкистов. Хотя из реки я тоже до этого попил, чтобы не изжариться на солнце. Зараза в воде была везде.
  
Вечером следующего дня в Самархеле меня бил озноб, лоб горел. Начались рвота и понос, которые не проходили несколько дней. Лисов в итоге, отвергнув мои просьбы остаться, погрузил меня в вертушку и отправил в Кабул. На джелалабадском аэродроме при построении перед отлетом я блевал и меня запустили раньше времени внутрь, где я лег на скамейку. Из кабульского аэропорта в город пошел пешком — я никому был не нужен. От жары и температуры, почти терял сознание, автомат волочил за собой будто собаку на веревке. Ехавшие из аэропорта незнакомые советники, заметив меня, уже сидевшим на обочине дороги, притормозили и доставили домой. Я открыл дверь квартиры и рухнул на койку. Организм не принимал ничего — и еда и вода выходили через несколько секунд через все отверстия, которые имеются в человеческом теле. Дома никого не было — как назло все уехали по командировкам. В таком состоянии через пару дней меня и застала дома знакомая медсестра Галя Живова, сама одела в теплую куртку (на дворе стоял июнь) помогла доковылять до «таблетки» — медицинского УАЗика-«батона», которая отвезла меня в афганский госпиталь. Под капельницами я пролежал около трех недель, попутно принимая внутрь швейцарские лекарства — медицинскую «гуманитарную помощь» ООН. С тех пор я очень сильно зауважал международное сообщество — если бы не оно, то неизвестно чем бы все это кончилось. Знаю точно, что в то время таких лекарств в советских медсанбатах не было, да, наверное, и мест свободных — из провинций пошел вал раненых и больных, так что некоторых пациентов клали в афганские госпитали.
Мой сосед по койке — борттехник вертолета Сережа с ранениями в обе ноги — ковыляя на костылях по палате, старался меня развлечь, как мог. Его сюда доставили из Джелалабада неделей раньше — в раны попала инфекция, и наш медсоветник по инфекционным болезням опасался худшего сценария развития болезни. Однако мы были молоды и сильны духом — болезни потихоньку отступали. Узнав, что через четыре недели у меня выходит «дембель», врач от чистого сердца предложил мне остаться полежать в больнице — от греха подальше. Человек он был очень сердечный, до Афганистана работал в Центральном военном госпитале в Москве. Говорят, что за полтора года, проведенных в Афгане, он от ужасов войны спился, и его отправили на родину.
После завтрака мы с Серегой обычно выползали в больничный сад — погреться на солнышке и посмотреть на обитателей больницы. Мы были единственными в то время пациентами-иностранцами, и пользовались заслуженным вниманием афганских медсестер. За нами ухаживали две афганские медсестры — красивая Джамиля и похожая на балерину Нагиля. Правда, у последней лицо было немного попорчено оспинками. Выписали меня после того, как мы устроили в палате инсценировку нашей «безвременной кончины». Включив бактерицидную лампу, изливавшую на все окружающее сине-зеленый свет, мы завернулись в простыни и легли в койки, взяв в руки зажженные свечи. От лампового излучения лица наши приняли мертвенно-бледный оттенок. Позвонили в звонок экстренного вызова медперсонала. Что там творилось — словами передать невозможно. Медсестра с криками «шурави умерли!» неслась по больничным коридорам в реанимацию. Вбежавший солдат-охранник сделал свои выводы: заорал, что «русские сошли с ума».
В общем, через три дня я поступил в распоряжение добродушных военных советников-одесситов саперного полка, располагавшегося на полпути от Кабула к Баграму. Они не особо загружали меня работой вплоть до самого отъезда на родину. А его отложили на полтора месяца — в Москве начиналась Олипмиада-80, и ЦК КПСС принял решение отсрочить возвращение на родину «афганцев» во избежание их контактов с иностранцами. По мнению ЦК, как мне объяснили потом военные, мы могли «проявить политическую близорукость и донести до иностранцев версии афганских событий в искаженном свете». Но я ЦК благодарен. Хотя бы за то, что, будучи «нежелательным свидетелем», был оставлен родной партией в живых.
Ровно через месяц сменивший меня на боевом посту в бригаде переводчик, кстати, тоже Сергей, получит ранения, спасая потерявшую управление машину (водителя снял снайпер) от падения в пропасть на дороге Кабул-Джелалабад. Три наших советника, ехавших в УАЗике из Кабула в район Саруби, погибнут, а один после ранения в голову на всю жизнь потеряет зрение.
За неделю до отъезда советники, будь они неладны, подсуропили мне поездку в Хост — надо бьло доставить туда мошаверскую жену с чемоданами. Когда летели, я спросил летчиков — когда назад? Ответили, что только через четыре часа.
Шлепнулись на красноватый грунт посадочной полосы. Странно, но нас никто не встречал, как было обещано. На территории всего аэродрома я обнаружил только две афганские «хаймы» (палатки), где афганцы прятались от жары и, якобы, что-то охраняли. Ни советников, ни армейцев не было. Присели с барышней на чемоданы, закурили. Так прошло полчаса, никто не приезжал. Я ей предложил вернуться в Кабул, если не встретят, она — ни в какую. Я ей и про дембель рассказал, и про то, что самолеты сюда не так часто летают, и что вообще — мне в Кабул по делу. Но она была очень упрямой. Говорит, мол, — ждать будем до победного конца. Вот так сидели и ждали. Дождались, да не ее супруга — подлетели армейцы на трех БТРах, забрали у летчиков почту и подогнали к борту грузовик — перегружать боеприпасы. Я подошел к ним со своей «бедой». Лейтенант согласился нас отвести до городка мушаверов. У барышни той все сложилось нормально, а я в результате бежал по рулежке к борту, который собрался улетать без меня. Так быстро я в жизни не бегал, и впервые в Афганистане, помнится, здорово перетрусил. Аэродром пустой — наши меня выкинули на подъезде и тут же назад. Вот ситуация — время часов шестнадцать, самолет улетает, а до города пилить пешком — к утру не дойду. Притормозили летчики, обматерили, но не бросили одного на красном песке. А 12-го августа 1980 года мы «штурмовали» в кабульском аэропорту гражданский борт — Ту-154-М, который должен был отвезти нас на родину. Это был первый массовый «дембель» военных переводчиков, многим из которых довелось не только отдыхать на этой войне. У всех был огромный перевес — везли «колониальные» товары на голодную социалистическую родину. Работники афганской авиакомпании «Ариана» заартачились, и не хотели пропускать через границу лишний вес, вызвав себе на подмогу вооруженных солдат-афганцев. Завязалась массовая потасовка, в которой с обеих сторон приняли участи около тридцати человек. Исход побоища был предсказуем — поверженные на землю и разоруженные солдаты не сопротивлялись. Бесчисленные чемоданы и коробки были погружены на борт.
Советские барышни-стюардессы поначалу пытались унять праздновавшую «дембель» толпу, но уже после Ташкента, где все затарились пивом, они поняли, что лучше скрыться где-нибудь в укромном уголке самолета, отдав нам на разграбление все запасы спиртного, которые были на борту. В Москву мы прилетели в три часа ночи.