Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)
Рынок до предела наводнился советскими дензнаками и чеками «Внешпосылторга». Наверное, впервые в советской истории они стали реально конвертируемой валютой, котировавшейся наравне с долларом, маркой и фунтом. Впоследствии советское руководство попытается остановить этот процесс вводом в обращение особых внешпосылторговских чеков с типографской надпечаткой «Специальный. Для военной торговли», однако и это не даст видимых результатов.
Все происходившее убеждало в том, что решение о вводе войск в Афганистан было принято скоропалительно, в последний момент. Никто всерьез не подумал о том, что советский солдат будет на чужбине есть и пить, в чем воевать и на чем спать. Импортные сильнодействующие препараты против косивших солдат амебной дизентерии, брюшного тифа и гепатита в армии в то время отсутствовали. Мы покупали по просьбам армейцев эти лекарства на рынке — благо безвозмездная помощь ООН распродавалась повсеместно. Все это ставило советских солдат и афганских боевиков в неравные условия. К тому же испепеляющая летняя жара днем и пронизывающий ночной холод на высокогорьях были привычны для воинственных афганцев, но не для наших, видевших войну лишь в кино подростков, которым сунули в руки автомат и насильно погнали воевать. Можно лишь преклонить голову перед героизмом советских мальчишек, которые в этих нечеловеческих условиях били противника почти повсеместно и в плен по своей воле не сдавались.
Москва старалась сбить шок международного общественного мнения от ввода «ограниченного» (лишь финансовыми возможностями СССР) контингента войск публикациями в местной и советской прессе о мифической посадке садов и восстановлении народного хозяйства солдатами 40-й армии. На самом деле происходило прямо противоположное. Уже через полгода-год после ввода войск начались жесткие «контактные» боестолкновения. Уничтожались целые кишлаки, а афганцы спиливали реликтовые деревья на дрова. В Союз потянулись сотни цинковых гробов, в афганских деревнях, как грибы, росли кладбища.
Джелалабад (Восточная провинция Нангархар), лето 1980 года
После первых месяцев эйфории от прихода к власти новое афганское руководство приступило к тактическим перестановкам в рядах Вооруженных сил. «Неблагонадежные» части расформировывались, отдельные их подразделения придавались местным гарнизонам в провинциях. Кабул вычищался от тех, кто посмел в свое время поддержать приход к власти Хафизуллы Амина. Не избежала этой участи и 4-я танковая бригада — оплот «халькистов» и постоянная реальная угроза режиму. Ее стали потихоньку расформировывать, усиливая танковыми батальонами полки «коммандос». Часть танков были переброшены в провинцию Газни. Часть — в административный центр провинции Нангархар — город Джелалабад. Уже через несколько недель после этих «перебросок» пришлось вылететь в командировку в этот негостеприимный город.
Техника, двигавшаяся своим ходом из Кабула к пакистанской границе, была основательно потрепана в дороге как душманами, так и нерадивыми водителями, запоровшими двигатели у нескольких боевых машин. В уезде Сорхруд на самых подступах к Джелалабаду во время марша на мине подорвался и упал в горную реку танк. Экипажу спасти не удалось, так как люки были задраены. Нам с советником по техническому обеспечению и обслуживанию Василием Михайловичем Лисовым и афганским зампотехом Абдуллой предстояло вылететь на место событий и разобраться в сложившейся обстановке.
В кабульском аэропорту торчали несколько дней — из-за непогоды бортов на Джелалабад не было. Можно было вылететь лишь на старинном 5-местном «кукурузнике» с четырьмя крыльями. К подобного рода экзотике мы отнеслись с прохладцей — и мне и советнику через пару месяцев выходил дембель — и все-таки дождались афганского МИ-6. Вертолет, правда, тоже не глянулся. Снаружи он был весь какой-то обшарпанный, да и внутри, по всей видимости, недавно перевозили скот. Кстати, перевозка мелкого и крупного рогатого скота военными самолетами и вертолетами в Афганистане была вещью обычной. Впоследствии мне неоднократно приходилось летать из Кандагара и Герата в окружении блеющих и гадящих от страха овец.
Недоброе случилось уже через 20 минут после взлета. Из-за тряски поползли ящики с боеприпасами, под натиском которых лопнул один из двух железных обручей, державших 200-литровую бочку — самодельный резервный бак с топливом. Он стал угрожающе отъезжать от левого борта в нашу сторону, и мы, не сговариваясь, вместе с борттехником вчетвером уперлись ногами в резервуар. Так и летели приблизительно еще 1 час 20 минут, моля бога о благополучной посадке. Бог был милостив.
На аэродроме, окруженном сеткой-рабицей, натянутой на пронумерованные асбоцементные столбы и разделенном масксетью на две половины — афганскую и советскую — нас уже ждал УАЗ с офицерами бригады. После традиционных «брежневских» поцелуев и многократных заклинаний «четур асти, хуб асти?» (как Вы? Все ли хорошо?) мы рухнули на заднее сиденье авто и тронулись в путь. Кстати, о «четур асти, хуб асти». Если таким образом поинтересоваться о делах иранца, он примет спрашивающего за врача. Наши переводчики придумали замечательный ответ на это приветствие. — «От вертолета лоп асти, в Кабул попал по дур ости».
Джелалабад встретил нас адским зноем. Дня за четыре мы сбросили килограммов по десять — жидкость выпаривалась из организма вместе с потом. У меня от беготни по раскаленным камням расплавились подошвы отечественных вельветовых туфель за 11 рублей, а с ушей, поволдырившись, сошла кожа. Стопроцентная влажность не позволяла высушить постиранную одежду. Утром приходилось надевать все влажное, но зато прохладное. Единственным спасением от жары стала мокрая простыня, в которую можно было обернуться и сесть под вентилятор. Но электричество подавалось всего на 1 час вечером, и к вентиляторному часу мы готовились заранее, окружая себя баррикадами из никелированных чайников и лимонов. Поначалу мы, как и наши афганские коллеги, поселились в бывшей шахской летней резиденции — крепости, превращенной революционерами в казарму. Условия для жизни там были мрачные. В саду, где росли сотни видов реликтовых деревьев с цветами вместо листьев, было нагажено, и зловоние человеческих испражнений забивало цветочные ароматы. Мы перебрались в военную гостиницу. Гостиница — это, конечно, громко сказано. Наверное, еще пару лет назад название и соответствовало содержанию, но к нашему приезду строение представляло собой двухэтажное здание без стекол, с не запирающимися дверями и окнами — все металлическое, включая замки и шпингалеты, было растащено местным населением.
Помыкавшись там с неделю, переехали к одному из военных советников в Самархель — городок, где раньше обитали советские специалисты в области ирригации, построившие афганцам фермы по выращиванию оливок. Там был просто рай земной: кругом зелень и прохлада. Вытяни руку из окна и рви, что хочешь — лимоны, апельсины, наренджи и грейпы. Советник пехотной дивизии, слегка ошалев от одиночества, иногда «подзабывал», зачем он здесь находится, и занимался тем, что отстреливал из пулемета душманов, свив себе «гнездо» из матрасов в одном из военных вертолетов (советская вертолетная эскадрилья дислоцировалась на джелалабадском аэродроме). Наши летчики, которым тоже иногда бывало скучно, с удовольствием брали его с собой на отработку разведданных. Одним словом, провинция…
Лисов часто ездил на аэродромную башню связываться с Кабулом — докладывал, как продвигаются ремонтные работы, а я от нечего делать ловил рыбу в одном из бывших «захир-шахских» водоемов и кормил ею оголодавших танкистов. Специфика приготовления ухи заключалась в том, что рыбу нужно было доставлять в батальон почти бегом, чтобы она не протухла от жары. Ловились плотва и красноперка. Прекратил я рыбную ловлю, когда однажды на крючке повисла огромных размеров змея. Здорово испугавшись, я побросал снасти в озеро и больше туда не ходил. Впоследствии получил нагоняй от советника — в зарослях «зеленки» вполне могли сидеть душманы. По его словам, то, что меня еще не взяли в плен, наверное, произошло из-за того, что моджахеды впервые наблюдали за тем, как иностранец ловит с мостков рыбу на удочку, бросив автомат на берегу.