Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)
Борттехник был поражен контрастом между этой комнатой и той семиместной казармой, в которой он пребывал уже год. Совсем другой мир хлынул в душу, размягчая ее, и борттехник понял, что, живя здесь, он не смог бы воевать.
Отдал деньги. Света поблагодарила, не глядя, положила их на тумбочку и сказала:
— Попьете с нами чаю? Мы как раз собирались…
Из-за перегородки, отделяющей кухню от комнаты, вышла ее соседка по комнате — тоже официантка — с чашками в руках, лукаво поздоровалась с гостем.
— Спасибо, — сказал он, собираясь согласиться, и неожиданно для себя проговорил: — Как-нибудь в следующий раз. — И тут же соврал: — Я сейчас в наряде, нужно стоянку сдавать караулу…
Они тепло попрощались. «Будем ждать», — сказали женщины, и он обещал прямо завтра…
Он очень боялся этого завтра, и, видимо почуяв испарения его трусливой души, бог назавтра прислал борт на Ташкент, на котором старший лейтенант Ф. убыл в свой второй профилакторий. Когда прилетел обратно, Светы в столовой не было — вчера улетела в отпуск, сообщила ее соседка.
А еще через неделю старший лейтенант Ф. заменился.
Так, едва начавшись, закончилась эта история. И все ее вероятные продолжения навсегда остались тайной для борттехника Ф. Что, в общем, его до сих пор радует.
P.S. Это не совсем правдивая история. Но, когда она писалась, автор не знал, что решится на иной вариант…
ВОЙНАЛирическая зарисовка…Если выбирать из картотеки воспоминаний картинку, которая вмещает в себя ВСЕ, — старший лейтенант Ф. выбрал бы вот эту.
Ночь. Они только что прилетели. Борттехник вынес из вертолета мешок со стреляными гильзами, высыпал их в окоп. Он заправил машину, закрыл и опечатал дверь. На полу грузовой кабины осталось много крови, но мыть сейчас, в темноте, он не хочет. Завтра утром, когда он откроет дверь, из вертолета вырвется черный гудящий рой мух, собравшихся на запекшуюся кровь. Тогда он подгонит водовозку и как следует, щеткой, помоет пол.
А сейчас он идет домой. Небо усыпано крупными звездами, земля еще дышит теплом, но в воздухе уже чувствуется ночная прохлада. Борттехник расстегивает куртку комбинезона, подставляя горячую грудь легкому ветерку. Он устал — земля еще качается под ногами после долгого полета. Держа автомат в безвольно опущенной руке, он почти волочит его по земле. Курит, зажав сигарету зубами.
Где-то рядом, на углу ангара, вздыхает и позвякивает, как лошадь, невидимый часовой.
Борттехник сворачивает со стоянки, выходит через калитку на тропинку. Справа — большой железнодорожный контейнер. Там — женский туалет. Ветерок доносит запах карболки, в щель приоткрытой двери пробивается желтый свет, слышен смех. Борттехник прислушивается, улыбаясь.
Постояв немного, он идет дальше, раскачивая автомат за ремень. Поднимает голову, смотрит на мохнатые вангоговские звезды, видит, как между ними красным пунктиром прорастает вверх трассирующая очередь. Потом доносится ее далекое та-та, та-та-та.
Вдруг что-то ухает за взлетной полосой, под ногами дергается земля, в ночном небе с шелестом проносится невидимка, туго бьет в грудь западных гор, — и снова тишина.
Скрип железной двери за спиной, шорох легких ног, опять смех — и тишина…
Ночь, звезды, огонек сигареты — и огромная война ворочается, вздыхает во сне.
Война, которая всегда с тобой…
НИЧЬЯ
повесть
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ…Вождь своих слов неприхотлив. Он пишет на простом клочке бумаги, подложив, подстелив под него коленку. Огибая ее рельеф и редкие еще капли, которые сеет на бумагу небо, и забыв горящую на спичечном коробке сигарету, он спешит, пока не иссяк интерес к уложению предложений. Молодость вдруг выглянула из-за угла с испачканным мастерком, — ах, как он умел заводить углы, как тянулись они друг к другу, планируя траекторию встречи — чуть пьяную от предстоящего счастья, и ее кривизна вселяла страх и скепсис в посторонних, — и теперь самое время вспомнить…
Но, рассматривая задуманное, стоит объясниться с кредиторами. Прав был критик Г., говоря: они еще не знают, как вы вредоносны — растлите надеждой и бросите. И вот бросает. Когда-то он обещал показать им те края, где тексты страшны и прекрасны в своем животном напоре, он призывал принять их красоту даже брезгливых, которым противны идущие сплошным шевелящимся ковром лемминги: осознайте величественность их цели — океан, в котором они сгинут; или тараканы, мигрирующие из холодного дома в теплую баню прямо по снегу — рыжая дорога соединяет тепло и холод, усики топорщатся, как французские штыки, яйца торчат из яйцеводов смыслов и выпадают — все это один организм, и он абсолютно разумен в своей безумности.
Нет ничего более сладкого, чем пустить два потока навстречу, чтобы битва и пожирание, гигантский кровавый палиндром, пустеющий на глазах удивленного творца, аннигиляция тез и антитез, — и, наконец, — белая пустыня, усыпанная усиками и ножками, и солнце садится, удовлетворенно краснея. А вы хотите мне зла, хотите совершенно другого, — чтобы, склонившись над столом, я морщился и царапал пером, вдыхая отравленные логикой пары, чтобы в конце страницы при взгляде на сделанное меня вырвало прямо на бумагу — вы этого хотите?
Так говорил он. И что же теперь? Где все обещанное многообразие? Откуда это стремление к простоте слога и чувств, так отвергаемой ранее? В ответ — никаких объяснений, кроме первой строки: «Ах, как я был счастлив в этом мире, пока он не распался, как истлевшая ткань, пока все не покрылось снегом… Но уже смеркается и скоро совсем стемнеет — начнем, не медля».
Последуем же за автором в комнату, к столу, к лампе — здесь мы сможем рассмотреть его. Он похож на персонажа старинной фотографии. Представляется, что сюртук его заношен, но, как положено в таких случаях, аккуратно заштопан и эполеты блестят в электрическом свете, а нафабренные усы и Георгий на груди говорят о его былой мужественности. И что ему до прошлых иллюзий, если он захвачен и охвачен? Пальцы по-птичьи цепко держат стило, царапая им по бумаге стремительно, а местами и вовсе небрежно. Собственные небрежность и стремительность потрясают его, но как-то мимоходом, как-то сбоку, не прерывая стремнины слов…
Заглянем через эполет, чтобы узнать — где он сейчас?
Им посвящается
Действующие лица: некий майор, некий борттехник и она.
Место действия: окрестности древнего Сабзавара.
Любые совпадения главных героев с вероятными прототипами случайны.
1…Предупреждая раздражение, сразу сообщаю — это очень длинная история. И еще: заголовок, проставленный сверху, несмотря на его истинность, все же — маскировка. Настоящее название лежит на самом дне этого длинного текста. Потому что понятным оно станет только после прочтения и уже не сможет внести смятение в умы целомудренных читателей.
«У вас есть что-нибудь объемное? — спросил один петербургский издатель. — Роман нужен, что мне делать с вашими рассказами?» — «Господи, да конечно, есть!» — уверенно солгал автор. Вечером он сел в поезд Петербург — Уфа и за ночь, лежа на боковой возле туалета, спускаясь временами, чтобы прикрыть ноги юной незнакомке, спящей на нижней полке купе (иначе вдохновение как-то мучительно твердеет), и выходя в тамбур перекурить — вот за эту, полную перестуков, ветра, летящих влажных огней, этих тонких коленок и сбившейся простыни со штампом — за одну из прекраснейших ночей в жизни он написал весь роман. Закорючками на пяти листочках. Будь в его распоряжении полярная ночь, он вышел бы на ночной перрон с пачкой исписанных убористым почерком листов. Но широты не те, слишком низкие широты…
Прошел год, издатель устал ждать и забыл об авторе. Автор же все тянул, не решался, все точил и грыз перья до их полного исчезновения. Он решил взбодрить свою память и написал «Бортжурнал» — для разминки. Но «Бортжурнал» вырос кустом сухих историй, а весь живой сок, который жадина приберегал на роман, остался нерастраченным… Теперь автору терять нечего. Черт с ним, с издателем, бог с ним, с романом. Он открывает заветную бутылочку и выливает ее содержимое — самую главную историю — под кустик историй о борттехнике. И если в результате распустится цветок, то это и будет настоящее заглавие — три главных слова в самом конце.