Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

— Не ссы, Хлор, — сказал он, поднимаясь в кабину. — Сейчас ты увидишь то, чего никогда еще не видел.
— Имеете в виду мою смерть, товарищ майор? — холодно спросил борттехник Ф.
— Ой, да ладно тебе, — пробормотал командир, регулируя высоту кресла под свой малый рост.
— А что «ладно»? — злобно сказал борттехник. — Рэмбо вон еще за ручку может схватиться, а я, извините, пассажир — мне-то за что прикажете хвататься — за свою ручку?
  
— Вот давай слетаем, а потом уже и ругайся, — сказал примирительно командир, шмыгая красным носом.
— Если оно будет, это «потом», — проворчал борттехник, но на запуск все-таки нажал.
Майор вел машину хотя и чересчур резво, но уверенно, огибая рельеф местности — радиовысотомер, выставленный на высоту в пять метров, ни разу не пикнул. Летели мимо разрушенного кишлака. На всякий случай борттехник послал в дувал пулеметную очередь, отломил от глиняного забора кусок. Командир оживился.
— А вот смотри, что умеет старый пьяный летчик, — сказал он.
Машина вошла в разворот. Даже не делая «горку» и еще не выйдя из крена, командир, со словами «видишь вон ту форточку?», выпустил по кишлаку одну ракету.
До указанной «форточки» — отверстия в стене, в которое с трудом пролезла бы голова, — было больше ста метров. Пущенный майором эрэс, двигаясь с боковым скольжением, вошел точно в отверстие и канул. Через секунду домик вспучило от внутреннего взрыва, он провалился внутрь, выбросив струи черного дыма.
— Ну, Степаныч, ты снайпер! — восторженно сказал Рэмбо.
— Я, конечно, снайпер, — важно сказал командир. — Но не настолько же! Учтите, товарищи старшие авиалейтенанты — так стрелять может только пьяный летчик!
ЕЩЕ РАЗ О ЛЮБВИ
Три существа нравились лейтенанту Ф. в замкнутом мире войны — хмурая презрительная официантка Света, пес Угрюмый и собственный вертолет за номером 10. Все трое были красивы и независимы. Большой, с мускулистым львиным телом, Угрюмый ходил за Светой по пятам, лежал у ее ног, когда она сидела на крыльце женского модуля. Может, он привязался к ней потому, что она его кормила — но лейтенанту Ф. эта странная пара казалась героями древнего мифа — богиня войны и ее могучий верный слуга. А вертолет был драконом (судя по округлостям тела и глазастости — самкой), служившим борттехнику Ф. верой и правдой. «Она очень красива, — писал борттехник Ф. в одном из писем. — Ее полет нежен, от ее изгибов все замирает внутри. В звуке ее двигателя собраны все гармоники мира, а значит, и вся его музыка — нужно только услышать ее. Керосин ее светло-желт и прозрачен, как (вымарано)… А ее гидравлическая жидкость имеет цвет и запах клюквенного морса. Именно эта машина — с ее выпуклыми задними створками, с закопченными, забрызганными смазкой капотами, с узкими гибкими лопастями, длинным хвостом, с ее ревущей скоростью и шквальным огнем — воплощает для меня и Эрос и Танатос моей войны».
При всем кажущемся родстве двух пар лейтенант Ф. никогда не предпринимал попыток к сближению со Светой — только иногда утром говорил Угрюмому, ночевавшему в коридоре летного модуля (в женский на ночь его не пускали): «Передавай привет хозяйке». Может быть, он не хотел разрушать созданную воображением тайну, а может, просто боялся, что его пошлют вслед за тем же лейтенантом С. Однако втайне фаталист Ф. надеялся на судьбу, и она, уже в конце его войны, свела дорожки борттехника Ф. и официантки Светы. Случилось это так.
Однажды утром, после снятия пробы свежей браги, борттехник Ф. пошел на стоянку через бассейн. Окунувшись и тем самым придав телу некоторую бодрость, он поднимался на аэродром по дороге, ведущей мимо крыльца женского модуля. Было раннее утро, небо только розовело, ночная прохлада еще лежала на дороге, и пыль была влажной от росы. Пахло свежестью.
На скамейке возле двери он заметил камуфляжную летную демисезонку («чья»? — без ревности подумал борттехник). Проходя мимо, борттехник замедлил и без того медленный шаг. Он был еще слегка пьян, поэтому остановился и сказал:
— Доброе утро, Света!
— Доброе утро… — Она посмотрела на него и, слегка улыбаясь, спросила: — А что это у вас волосы мокрые? Под дождь попали?
И они засмеялись этому нереальному здесь дождю.
— Люблю купаться по утрам, — сказал он, окончательно смелея. — А знаете, я сейчас лечу в Фарах. Если вам нужно что-нибудь — ну там продать или купить, скажите.
— Если только телевизор, — сказала она просто. — Продадите мой маленький телевизор?
Он кивнул, и она вынесла в сумке из перкаля маленький «Электрон» — точно такой же стоял у борттехника Ф. в комнате, и борттехник собирался сбыть его перед самой заменой.
Он взял сумку из ее рук. Он даже коснулся ее пальцев своими — невзначай.
— Как получится, ладно? — сказала она. — Не торгуйтесь там.
И он пошел на стоянку.
Обернулся, помахал рукой. И она помахала ему.
Утро было прохладным, пустынным, и пахло почти как на Дальнем Востоке после дождя.
Борттехник шел к вертолету, улыбаясь, — он хотел, чтобы предстоящий полет был очень-очень долгим — например, вокруг всего Афганистана, огибая войну где-нибудь на 5–6 тысячах метров, над снежными вершинами, с включенной печкой — теплая кабина и морозный салон, — чтобы спокойно вспоминать это, такое уже далекое, утро…
…Когда прилетели в Фарах, горы плыли в жарком мареве. Пока ждали «Тойоту» с советником, борттехник Ф. с праваком Милым продали подручным полковника Саттара (начальника Фарахского аэропорта, брат которого был в банде) десять банок югославского конфитюра, попили с Саттаром чай. Увидев телевизор, полковник предложил купить его за пять тысяч. Борттехник Ф. отказался — он знал, что в городе продаст его за шесть с половиной.
— Не продашь, — сказал Саттар.
— Посмотрим, — пожал плечами борттехник.
«Тойота» оставила борттехника Ф. и Милого на центральной улице Фараха и уехала.
— Сначала продадим мои конфеты, — сказал Милый, — а потом поторгуемся за твой телевизор.
Конфеты из огромной сумки у Милого забрали прямо на перекрестке. Пока покупатели перегружали товар из сумки в свою тележку, подошли двое мальчишек, покрутились, прося бакшиш, потом схватили с телевизора, который борттехник поставил у ног, полиэтиленовый пакет с документами, запасными предохранителями и шнуром питания и бросились бежать.
— Их только пуля догонит, — сказал борттехник, глядя, как мальчишки исчезают вдали. Расстроившись, он даже понарошку прицелился из автомата. Покупатели заволновались, быстро заговорили, но никто не двинулся с места. «Кончай», — прошипел Милый и, скорчив улыбку, сказал:
— Он шутит! Шу-тит! Ха-ха-ха, понимаете? Но и вы должны его понять — мы к этому не привыкли, наши пионеры никогда не воруют у взрослых!
Потом они долго бродили по Фараху, предлагая телевизор без шнура. Его никто не хотел брать. Качали головами, махали руками. Уговоры найти бачат, укравших шнур, не действовали.
— Понимаешь, Милый, — грустно говорил борттехник Ф. — Меня попросили, а я все испортил — теперь этот телевизор только выбросить.
— Не ной, прорвемся, — отвечал Милый, весь мокрый от жары. — Русские не сдаются!
Наконец один дуканщик спросил, работает ли телевизор от автомобильного аккумулятора, и, получив от Милого горячий утвердительный ответ, купил его за четыре тысячи.
— И то дело, — сказал Милый. — Но теперь пора сматываться, пока этот автолюбитель не попробовал его включить. Ума не приложу, как он это сделает.
И они торопливо пошли к резиденции советников, где их уже ждал экипаж ведомого.
Вечером борттехник Ф., прибавив к вырученным четырем тысячам свои три, пошел отдавать деньги. Волнуясь, постучал в дверь комнаты. Открыла Света, улыбнулась, пригласила войти.
Она была в белом кимоно с журавлями. Комната на двоих, занавески перед кроватями, столик, накрытый скатертью, мягкий свет двух настенных бра — и головокружительный запах чистого жилья, в котором обитает женщина.