Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

Дроздов включил магнитофон, разгладил черные густые усы... Осадчий взглянул на часы. Сестра сказала, что хочет с ним потанцевать. Осадчий ответил, что ему пора. Куда вам пора? Проверить... Без вас проверят. Глаза Сестры были дымчаты, щеки порозовели. Вас приглашает женщина, опомнитесь, сказала она, вставая. К ней направился Дроздов. Сестра улыбнулась. Первый танец я обещала новому капитану. Дроздов удивленно взглянул на Осадчего... У Сестры дрогнула бровь. Черноусый Дроздов отступил. Ну что же вы, сказала Сестра, дотрагиваясь до плеча Осадчего, — тот медленно поднялся. Он был чуть ниже Сестры. Вела она. Вы слишком напряжены, расслабьтесь, шепнула Сестра. Я вас еще не поздравила, шепнула она, поздравляю, — губы, покрытые прохладной кремовой помадой, коснулись красной шелушащейся щеки. Осадчий вздрогнул. Да что вы, ей-богу, я не кусаюсь.
  
Машинистка танцевала с Алешей, Евгения с рослым Александровым. Петрович и сапер закусывали. Ямшанов неторопливо очищал апельсин, посматривая на танцующих. Черноусый Дроздов курил у окна, бросая обдирающие взгляды на туго обтянутые материей бедра Сестры, на ее голые руки, шею, клубящиеся глаза. Сестра в вишневом платье с расплывчатыми черными иероглифами была в эту ночь особенно хороша.
Наступила пауза, и вновь зазвучала музыка, и все женщины вновь танцевали: Евгения с Ямшановым, Сестра с Дроздовым, а машинистка с прежним партнером гитаристом Алешей.
Сапер предложил Петровичу еще по чуть-чуть. Петрович охотно согласился, прожевал, взял свой стакан, и они чокнулись.
Женщины запросили передышки. Сестра вышла. Машинистка устроилась рядом с Алексеем. Магнитофон выключили.
— Алексей, а «Подмосковные вечера» вы знаете?
Лейтенант взял гитару, запел. Машинистка подпевала. У них так хорошо получалось, что никто не решался нарушить дуэт.
— Значит, здесь жили огнепоклонники, — сказал Ямшанов, протягивая Евгении очищенный плод с рыжими ранками. — И может, на Мраморной у них был храм с огнем?
— Или она была горой молчания, — отозвалась Евгения, беря апельсин. — Спасибо.
— Вы же говорили, они строили башни.
— Иногда оставляли умерших на скалах — лишь бы они не соприкасались с землей.
Указательные пальцы надавили на полюс шара, и он распался, засочился, по руке поползла рыжая змейка, Евгения слизнула ее и, почувствовав взгляд, скосила глаза. Краснолицый капитан смотрел на женщину с темными и недлинными волосами, в кофте из мягкой тонкой белой шерсти и в коричневой юбке пристально и бездумно.
— Сергей Николаич, — позвал Осадчего Ямшанов. — Что же ты не ешь апельсины, бери, вкусно, — сказал он, указывая на оранжевую горку в большом блюде посреди стола.
— Нет, мне пора, — откликнулся Осадчий, оглядываясь на дверь.
Дверь открылась, и вошла Сестра с короткой светлой косой.
— И что же, Евгения, — продолжил Ямшанов, — с ними случилось?
— С зороастрийцами? Пришли арабы и разрушили все храмы, загасили все огни, перебили собак. Зороастрийцы любили животных, особенно коров и собак.
— Так вот почему — идешь по кишлаку, и никто не гавкает, — произнес Александров. — Я все думал, в чем дело?
— А теперь пришли мы, — сказал сапер, затягиваясь сигаретой, роняя пепел на рукав. — Мстить за зо... ваших астрийцев, Евгения.
— Ну, мы не храмы пришли разрушать, — возразил Александров, насмешливо взглядывая на сапера. — И без попов. Мне все равно, кому они здесь молятся.
— А мне не все равно, — сапер помахал рукой с дымящейся сигаретой перед лицом. — Как проснусь, бывало, как вспомню, что собак перебили и огню не молятся... Сволочи. Сколько мин собачки обезвредили бы, сколько «итальянок», фугасов.
— Да ты про этих зороастрийцев, небось, только услыхал, — простодушно заметил майор.
— Петрович, какая разница, за кого. Просто всегда хотелось кому-нибудь и за кого-нибудь сердце отдать, всегда в Гренаду тянуло!
— Костя, рассказал бы ты лучше о Союзе.
— Потом, Петрович. Сначала надо выпить. И выпить за Гренаду. — Сапер оглянулся на Ямшанова. — Надеюсь, особый отдел выпьет за Гренаду?
Ямшанов обнажил зубы, сузил глаза, покачал головой.
— Гм... Ну что ж.
— Слушай, Костя, — позвал сапера Петрович.
— Да нет. Просто не пьющий в компании... как бы это сказать...
— Лучше ты, — сказал Петрович, наступая под столом на ногу саперу, — расскажи про отпуск. Как там в Союзе?
— В Союзе? Там чудеса... Цепные коты там. Сидят на золотых цепях и ходят вокруг да около, сказки говорят.
— Какие сказки? — спросил Ямшанов весело.
Майор снова наступил под столом на ногу саперу.
— Петрович, что вы, как медведь, — сказала машинистка.
Майор уставился на нее. Сообразил. Подмигнул. Катерина хмыкнула озадаченно.
Сапер с улыбкой глядел на Ямшанова.
— Сказки все те же, Ямшанов.
— Алеша, а военные песни вы знаете? — спросила Катерина.
— Афганские?
— Нет, нет. «Темную ночь». Или «Враги сожгли». Мой отец воевал и очень любит эту песню.
— Катерина, новая война — новые песни! — воскликнул Дроздов.
— Они все мутные, блатные какие-то, не люблю, — поморщилась машинистка.
Сапер засмеялся.
— Какая война? Где война?
— А что же это по-твоему? — спросил Александров.
Сапер посмотрел на него.
— Твоя любимая «Красная звезда» белым по черному пишет: учения. А это значит, все условное: противник, потери. Мины, душманы, цинкачи... Трупы ребят, за которых тебе не хотят давать ордена.
У Александрова на скулах покраснела кожа.
— Ну, как это ни называй, а стреляют, — сказал толстощекий лысоватый майор. — Выпил бы ты, Костя, чаю.
— И ты условный, Петрович, вместе со своим чаем. Мы есть, но нас нет. Все условное, весь этот полк... гора... батареи...
— Но пятнадцать лет Крабову дадут не условно, — заметил Дроздов. — Или расстреляют. А завтра еще кого-нибудь.
— Ну, это слухи, никто его не расстреляет, — возразил Александров.
— Условный суд? Условный расстрел. — Сапер засмеялся.
— Надо же как-то успокоить бабаев, — сказал черноусый Дроздов.
— Тогда надо всех, весь полк посадить! — не выдержал Александров.
— Погоди, Александров, доберутся и до тебя. Найдут за что, — засмеялся сапер. — За звон. Когда выяснят, что он пустой.
— Сколько этих кишлаков побито, — пробормотал майор.
— А может, здесь теща Кармаля жила? — Сапер обернулся к Ямшанову. — А такая информация есть в Греции?
— Я точно знаю одно: может быть, все условное и ненастоящее, но наши женщины самые что ни на есть настоящие, — ответил Ямшанов.
Сестра зааплодировала.
— Браво! Если бы вы сидели ближе, я бы вас расцеловала.
— Расцелуй меня, Лариса! Я подойду! — закричал Дроздов.
— Слишком усы колючие.
— А? Так?! Алешка! Воды!
Все с улыбками глядели на Дроздова. Он вынул из тумбочки мыло, помазок, лезвия. Алексей подал ему воду в стаканчике. Дроздов начал намыливать усы. Александров перестал улыбаться.
— Вот это шик, — тихо проговорил сапер, — гусар продает русалке усы.
Александров метнул взгляд в его сторону.
— Перестань, — сказал он Дроздову.
Но тот уже брился.
— Алеша, возьми же гитару, — с мягким упреком сказала машинистка. — Мой отец очень любит эту песню.
Чистые, с металлическим привкусом, звуки струн.
— "Враги сожгли родную хааату..."
Осадчий встал и вышел. Сестра ничего не успела сказать.
Дроздов протер голую синеватую тень усов одеколоном и, улыбаясь, обернулся ко всем.
— Ну? как?
— Как русалка, — пробормотал, улыбаясь в своем углу, сапер.
Александров обернулся к нему.
— Что ты там все ухмыляешься, крот?
Сапер вздохнул:
— А вот за это, Александров...
Затрещал телефон.
Осадчий пошел по коридору и увидел внушительную фигуру в солдатском бушлате.
  
3
 
С крыш капало, снег таял, оседал, темнел, и город у Мраморной горы вновь был затоплен холодными туманами.