Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

— А осы в этом календаре нет? — тихо спросил Дроздов у машинистки.
— Не знаю, — ответила она, передернув плечами, как будто между лопаток ее кольнули.
— А нет ли в особом отделе, — повысил голос Дроздов, — информации, чей это год?
Ямшанов поднял брови.
— Козы? овцы? индюка? По восточному календарю, — пояснил Дроздов.
— Кабана, — ответил Ямшанов, накладывая в тарелку салат.
  
— Особый отдел, как Греция, — сказал сапер.
Ямшановские смугло-глянцевитые щеки поползли вверх, глаза сузились, забелели зубы.
— А кабан — это хорошо или плохо?
— Черт его знает.
— Свиреп, мы однажды на охоте ранили — деревья в руку толщиной срезал как бритвой.
— Здесь когда-то жили зороастрийцы, у них божество войны принимало образ вепря.
— Кто такие, Евгения?
— Огнепоклонники. В храмах горели вечные огни. И всюду стояли башни молчания для мертвецов, они считали, что мертвечина оскверняет землю.
— Ваши зороастрийцы не правы, мертвый человек — дисциплинированный: не гадит, не мусорит и землю не оскверняет, а удобряет, — ухмыльнулся сапер.
— Что вам положить, Сергей Николаевич? — спросила Сестра.
— Ничего. Я сыт. Спасибо.
— Но надо закусывать. Капустки, а? И картошку с тушенкой. Ешьте.
Осадчий послушно ткнул вилку в картошку. Он медленно ел, низко склонившись над тарелкой и ни на кого не глядя. Он недавно остригся и был похож сзади на подростка. Сестра что-то говорила Осадчему, улыбалась и смотрела сбоку на него. Осадчий молчал, иногда кивал и ни на кого не смотрел.
— Ну, Алешка, где твоя гитара?
Лейтенант вытер руки полотенцем, снял со стены гитару, взял аккорд, второй, подтянул струны.
— Мою любимую.
— "Не надо грустить, господа офицеры..."
У лейтенанта был приятный, мягкий голос, черноусый Дроздов немного фальшивил.
Сапер курил в своем углу, следя за струйками дыма, поднимающимися к потолку. Майор Петрович ел капусту. Остальные глядели на певших.
— А теперь, Алексей, что-нибудь хорошее, — попросила машинистка, когда офицеры умолкли, — что-нибудь лирическое, Есенина.
Алексей тронул струны. В коридоре послышались шаги, дверь открылась. Пришел Александров.
— Где ты пропадал, мы тебя заждались! — воскликнул Дроздов, радостно улыбаясь. — Алешка! Штрафную пехоте!
Алексей отложил гитару и достал банку.
— На улице снег, — сказал Александров. От его крепкого скуластого лица веяло свежестью.
— Виктор, как ваша голова? — спросила Сестра.
— Нормально.
— Звон прошел?
Александров промолчал.
— Это тебя, Вить, по-божески, — сказал майор, — тирком.
— Остается выяснить, зачем он меня задел, — ответил Александров, усмехаясь.
— Наверное, чтобы ты орден получил, — подал голос сапер.
Александров взглянул на него.
— Витя, — сказал майор, — батальонный так и не подал наградного листа?
Александров сделал отрицательный жест.
— Голова цела, разве это не награда? — спросила Евгения.
— Конечно, награда! — воскликнул Дроздов, цепляя взглядом Сестру. — Ведь целы и глаза, а они видят таких женщин!
— А что там у тебя было с батальонным на последней операции?
Александров пожал плечами.
— Я сейчас все расскажу, — сказал Дроздов. — Витя повздорил из-за ребят с батальонным, и тот начал отыгрываться на роте — затыкал ею все дырки. А потом говорит: какая награда? Столько потерь, мамашам гробы, а тебе орден?
— Мерзавец, — сказала Сестра.
Александров хмуро посмотрел на Дроздова.
— Так, Алешка! — воскликнул Дроздов. — Есенин подождет, а сейчас давай-ка для Вити Александрова — его любимую «Гренаду».
Дэшэбэ шел по городу.
На нем был солдатский бушлат, неизменные полусапоги, зимняя шапка. В правом кармане бушлата лежал заряженный пистолет, в левом — граната с запалом. Он шел в струях снега, плечистый, высокий, огромный.
Он шагал по улицам между казарм-палаток, заставляя своим видом наструниваться и цепенеть дневальных под грибками. Он шагал и вдруг сворачивал, распахивал дверь и, нагнувшись, чтобы не стукнуться о косяк, входил в палатку. Встать! — приказывал он солдату, метнувшемуся на койку в одежде и сапогах и укрывшемуся одеялом. Отвечать быстро и четко: где пил? с кем? Иногда солдат долго не мог встать и членораздельно ответить.
Дэшэбэ заглядывал в каптерки — врытые в землю деревянно-брезентовые сараи, — и в каптерке танкистов обнаружил праздничный стол с горящей свечой, троих обнаженных офицеров и женщину в чулках и портупее на талии.
Он вступал в мраморные сортиры, — и в одном нашел солдата с зубной щеткой и ведром студеной воды. Кто заставил? Отвечать быстро и четко.
Дэшэбэ шел сквозь снег, зорко всматриваясь в укромные углы мраморно-брезентового города. Остановился. Включил фонарик. Босой солдат в кальсонах и нижней рубашке. Луч осветил синеватое лицо с распухшим окровавленным носом. Что делаешь? Солдат молчал. Второй раз спрашивать не буду — ударю, предупредил Дэшэбэ. Закаляюсь. Бегом в палатку. Солдат убежал. Следом за ним в палатку вошел Дэшэбэ. Несколько секунд спустя на улицу под снег выскакивали один за другим босые солдаты в кальсонах и трусах.
Возле клуба Дэшэбэ столкнулся с веселым солдатом. В руках у него был автомат. И когда Дэшэбэ предложил ему отвечать быстро и четко: откуда, куда и зачем он идет, — солдат засмеялся. Дэшэбэ встал к нему боком. Пьян, обкурился... Опусти автомат, приказал Дэшэбэ. Солдат засмеялся. Он смеялся, вихляясь с автоматом наперевес перед командиром полка, прибывшим из кандагарских песков наводить в мраморном городе порядок. Дэшэбэ шагнул, как бы намереваясь уйти, но в тот же миг оказался рядом с веселым солдатом. Падая, солдат выпустил вверх красную очередь. Дэшэбэ схватил его за шиворот и поволок. Солдат хохотал навзрыд, хрюкая, икая и захлебываясь кровью.
Мужчины говорили об операциях. Мелькали названия, острые и быстрые как молнии, царапающие, звенящие, жалящие. Ургун, Гардез, Газни, под Гардезом однажды, Хайбер, Саланг, Герат, Герируд, Щади-Кар, Чарикар, Васе Жерелееву «итальянка» ноги отхватила, провинция Пактия, Пактика, мерная поступь, во фляжке ни хера, не выражайся, извиняюсь, но действительно, скрип повозок, свист бичей, звон щитов, провинция Бараки-Барак, грохот, сверканье, самум, помнишь самум в Дашти-Наумид, еще бы, еще бы не помнить — накрыл на серпантине, два танка грохнулись, зимой сколько надо напяливать, в гору лезешь — пот ручьями, а потом дубеешь на перевале по горло в снегу, летом все-таки лучше, ну да, мы в песках Марго торчали сутки без воды, нет, время для операций — осень, смотря какой район, какая высота, в Джелалабаде жара, в высокогорье колотун, а я в Джелалабаде был в конце марта: зелень, цветы, прохлада — рай; в песках далеких провинций скрип, грохот и клич, красные плащи, потемневшие панцири... когда-то здесь проходил Македонский, подумала Евгения.
— Ваш заменщик еще не приехал? — спросила Сестра, разглядывая сбоку Осадчего.
— Нет, — ответил Осадчий.
— А у меня тоже дембель на носу, — сказала Сестра. — Союз! Ни душманов, ни желтухи. Вот где рай, а не в вашем Джелалабаде, — она взглянула на Дроздова.
— Это я погорячился, — откликнулся Дроздов. — Лично мне Союз представляется сказкой. На дорогах нет мин, а мимо зеленки — дачных садов каких-нибудь — едешь — и не стреляют.
— Там чудеса, там леший бродит, русалка... Кстати, — оживился сапер, — одного моего знакомого ташкентские русалки обобрали до нитки, даже портупею унесли.
— Меньше пить надо, — проворчала машинистка.
— Ну как не пить, — вздохнул сапер, — когда в кисельных берегах течет столько водки.
— А награды? — спросил майор.
— Награды? Вот награды они не взяли.
— Сознательные.
Сапер кивнул.
— Стыдливые. — Он помолчал, раскуривая сигарету. — Стыдливые русалки на ветвях сидят... Не пора ли выпить за Союз?
— Устроим танцы, а бокалы потом наполним, — возразил Дроздов.
— Ну, я обойдусь без танцев, — проговорил сапер. — Петрович, выпьем?