Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

Приказали — давай! Дали бойцы. Дружно и с нескольких рук одновременно, предупредив (что есть правда) американцев, дипломатично так — дескать, отойдите, мистер, в сторону и подальше, да и двери поплотней прикройте — сейчас как рванет, секанет… И по условному сигналу метнули гранаты. Если бы на своей территории — так боевые, «Ф-1». Но здесь, в дипломатическом помещении и в среде чужих, при хороших манерах и элегантных костюмах, забросали стихотворца гранатами со слезоточивым газом. Задымило, запахло, глаза прошибло, слеза горькая скатилась — свет застила… Но — бойцам. Попытка выкурить террориста оказалась неудачной — газ на Юру не действовал, только сами наплакались вдоволь, а Власенко хоть бы что. Пришлось его аккуратно уничтожить.
  
Ровно через восемь месяцев в другом доме эти же люди не станут извиняться перед хозяевами за причиняемые неудобства и метать будут в них не шашки, от которых плачут, а снаряды, мины, гранаты, пули, от которых гибнут. Думаю с грустной иронией: может быть, учли незадачливый опыт в посольстве США и потому отказались от слезоточивого газа во дворце Амина? Тем более что в тот неудачный для КГБ 1979 год у них все как-то не срабатывало в самую ответственную минуту: здесь газ не сработал — залежался просроченный по сроку годности на складах, там, в Афганистане, яд некачественный подвел дважды, а потом и пули снайперов «кривыми» оказались…
Но тогда, в Москве, позвонил Андропов и сказал… Что именно он изрек — тайна до сих пор. Но молвил. И ответил с решительностью Ивон Роберт, и назвал поименно троих. «Ты, ты и ты — за мной!» Вчетвером они поднялись на нужный этаж. И выполнили приказ. Не столько уже не церемонясь с Власенко, сколько с американцами и интерьером посольской залы. Юра еще успел уронить в роскошь стен: «Пал Сократ от рук невежд суровых, пал Руссо… но от рабов Христовых. За порыв создать из них людей!» Музы замолкают, когда идет война и даже когда просто звучат одиночные выстрелы через стекло окна…
Бойцы успели кубарем скатиться с лестницы и залечь, чтобы случайно не попасть под выстрелы Романова и Голова. Именно он, майор Сергей Голов, с личного благословения председателя КГБ, подобравшись с наружной стороны окна, сделал два метких выстрела из бесшумного пистолета «6П9» в правую руку Власенко. Одна пуля угодила в плечо, вторая раздробила кисть. А следом раздался взрыв. Никто из проходящих по Садовому кольцу не знал, что побелевший сустав пальца Юры «умер» первым, обмяк, не контролируя запала, и взбесившийся тол добил тело…
Могло быть много хуже: на счастье чекистов, сдетонировал не весь заряд — пятьсот граммов пикриновой кислоты во время небрежного хранения отсырели. Это и уберегло здание посольства от разрушений. Оказалась поврежденной лишь комната консульства. Юра, надо полагать, был больше романтиком-неудачником, чем террористом по случаю…
По результатам проведенной операции председателем КГБ Юрием Андроповым был издан приказ № 0179 «О действиях группы „А“ (захвата) по обезвреживанию опасного преступника». В нем говорилось, что сотрудники подразделения, действуя в сложных условиях, рискуя жизнью, проявили смелость и выдержку. При этом «особо отличились подполковник Зайцев Г.Н., майор Ивон Р.П. и майор Голов С.А.». Надо так понимать, что Сергей Голов, отмеченный приказом, точными выстрелами поразил живую мишень, а Михаил Романов в тот раз промахнулся даже по мертвому — и о нем в приказе ни слова. Через девять месяцев Романов упущенное наверстает, нагонит и выправится…
Кто-то потом запустит «утку» и потрафит начальству: дескать, совсем неспроста Власенко так легко был впущен в здание посольства. Бдительные чекисты сразу смекнули: здесь явно что-то нечисто, здесь оттиск шпионажа, здесь самоочевидно — у него, «обезвреженного опасного преступника», были предварительно налажены связи кое с кем… А вот с кем — не сказали и через тридцать лет. И не скажут. Хотя бы уже потому, что это не секрет вовсе, а наивная придумка. А для чего? Да так, на всякий случай… И вину Власенко усугубили, обозвав его опасным преступником и террористом, что было очень в моде; низвели его до того, что не жалко и в расход пустить, пристрелить, как псину…
И кто-то пропитает ноткой гуманизма акцию в американском посольстве: дескать, Голов меткими выстрелами сознательно поранил «не насмерть» руку Власенко — пожалел молодца, пусть и дюже нехорошего, заблудшего. Глядишь, пораню плечо, руку попорчу — человек прозреет и враз остепенится. Не вышло. Вынесли его почитай что нагого. Ивон Роберт рассказывал потом, когда все разговорились без опаски, завспоминали дружно, лет тридцать спустя: «Он лежал голый, в одних плавках. Всю одежду сорвало взрывом. Когда его вытащили, я наклонился перед ним — как сейчас помню, говорю: „Юра, зачем же ты это сделал?“ У него ресницы дрогнули…». Опять же, через те же восемь месяцев, при иных, но подобных обстоятельствах, подчиненные майора Ивона заметят лежащего мужчину, и тоже в одних трусах. И когда его вытащат, к нему тоже наклонится боец — для опознания. Но никто ему не прошушукал: «Зачем ты это сделал?» И у него ресницы, не сомкнутые на остекленелом влажном глазу, не дрогнут…
Пал Сократ… Пал Руссо… Пал и Юра…
Первое, что хотел бы сказать по поводу этой нелепой истории. Я ни в коем случае не на стороне Власенко. Просто думаю, что по нему, бедолажному, плакала психбольница, а не пуля — как по мнимому террористу. А что по мне — как по донельзя отчаявшемуся человеку. Ведь что успел сказать до фатального исхода Юра бойцам, уговаривавшим его сдаться? «Я бывший моряк торгового флота… Надеялся поступить в МГУ. Но меня там подло завалили… В общем, я убедился, что в этой стране нет никакой справедливости, никакого порядка… Потому я и решил уехать в Америку. А меня били „митьки“ (милиционеры). Ногами. Как мяч футбольный, катали. За то, что я слезно просил всех, к кому только не обращался по многу раз. И ничего особенного мне ведь не надо — учиться в институте хочу, два раза поступал, и никак. Квартиру бы в Москве выхлопотать или угол какой-нибудь в общежитии… Нет у вас возможности, так выпустите меня из страны…»
Да некогда было слушать его житейские исповеди, вникать — председатель торопил, требовал закончить это «международное безобразие». Сколько мы сегодня видим подобных человеческих трагедий!..
И второе. Прошу вас иметь в виду, что стихи, которые читал Власенко, не есть плод моей фантазии. Строки эти из документов на «террориста Юру», бережно хранимых в «загашниках» КГБ. А написаны Шиллером…
Группа «Зенит» была укомплектована офицерами, окончившими Курсы усовершенствования офицерского состава. Она была создана 19 марта 1969 года. База находилась в лесу, в подмосковной Балашихе. Учеба начиналась с января и заканчивалась в августе. Прошедшие подготовку заносились в спецрезерв нелегальной разведки в качестве командиров или заместителей командиров групп. При наступлении «особого периода» эти группы доукомплектовывались резервистами: разведчиками, подрывниками, радистами и водителями. Затем их перебрасывали на территорию противника, где им передавалась агентура, находившаяся на связи у наших легальных резидентов. Офицеры осваивали способы ведения партизанской войны и разведки во вражеском тылу, изучали минно-взрывное дело и средства связи, тренировались действовать в различных климатических условиях. Окончив курсы, а до того совершив по три прыжка с парашютом, разъезжались по своим прежним местам службы, зная, что они теперь есть резерв 8-го отдела Первого главного управления КГБ. Повязав бойцов «элитарным узлом», руководители внешней разведки вскармливали в них здоровое честолюбие — кто, если не вы… Такой подход был на руку верхушке КГБ, которая, кроме духовной пищи, ничего другого и предложить-то не могла. Система, их воспитывавшая, по большому счету не способна была даже элементарно защитить их, оградить от нападок, унижений и даже оскорблений. Элите надлежало быть просто элитной, что за флером таинства и секретности бодрило и не подлежало обсуждению даже в их кругу. Они были наделены одной привилегией: быть легко управляемой группой, по-ленински скромной (так это подавалось, без права вникать в суть «скромности» вождя), ни на что излишне не претендовать, стоически сносить тяготы и лишения при выполнении заданий, которые преподносились им от имени партии и государства. И больше — ничего. Я приведу сейчас характерный пример, и, надеюсь, он поможет мне отбиться от нареканий и досужих обвинений в необъективности, в наговоре на славные органы госбезопасности.