Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

Летчики прозвали эту долину Долиной привидений, но Сташенков сказал, что это самое тихое место в Афганистане: недалеко наша граница, места труднопроходимые, и душманы предпочитают другие, более южные и восточные караванные тропы. Но, случается, появляются и здесь. Вот и несет вертолетная эскадрилья досмотровую службу вдоль долины, помогая Народной армии Афганистана и нашим десантникам перехватывать пришельцев с оружием из Пакистана и других недружественных стран.
  
Справа, метрах в пятидесяти, летит вертолет капитана Тарасенкова: по одному здесь не летают — опасно и на помощь местных жителей рассчитывать не приходится…
Долина пошла вширь, и горы стали более пологими, особенно с юго-западной стороны. По берегам зазеленели кусты карагача, орешника, акации; на склонах завиднелись обработанные клочки земли, а в одном месте Николай увидел стадо овец с пастухом.
— А вот и аборигены, — кивнул в сторону отары Сташенков. — Только угадай, что у пастуха в руках: посох или карабин и для кого предназначен?
— Но здесь-то народная власть?
— Вчера была народная, — усмехнулся Сташенков. И замолчал, нахмурился, видимо, недовольный своей откровенностью.
Да, не забыл он старое и не поверил Николаю, потому все время настороже. Однако, как и положено инструктору, строго следит за полетом; лишь на минуту забылся, разоткровенничался о душманах…
— А теперь — на высоту, — сказал сухо, не повернув головы. — Посадка на склонах.
Да, здесь, над отрогами Памира, полет имеет свою особенность: воздух разрежен, неодинаковый прогрев вызывает непредсказуемые турбулентные потоки, которые при малейшей оплошности могут привести к самым нежелательным последствиям, и безукоризненное владение техникой пилотирования — суровая необходимость для каждого летчика; особенно трудными элементами являются взлет и посадка на хребтах и склонах, в ущельях на мизерных пятачках и площадках, где иногда приходится находиться в полуподвешенном положении.
Прежние полеты над пустынями тоже не мед, но по сравнению с горами — цветочки. А тут такие ягодки — не у всякого нервы и здоровье выдерживают…
Вертолет тяжело брал подъем: раскаленного зноем воздуха не хватало утробам двигателей, и они тянули с надрывом, как истощенные волы, изредка пофыркивая.
Николай определил по сносу направление ветра и повел вертолет над склоном с наветренной стороны: восходящий поток помогал машине забираться ввысь.
Когда вершины гор были почти достигнуты, Сташенков кивком дал понять, что высоты достаточно.
— Теперь попробуем сесть.
Поискал взглядом подходящую площадку, склоны были крутые, каменистые.
— Возьмите правее.
Николай стал огибать двухгорбую, с зубчатыми хребтами, гору. С подветренной стороны сразу почувствовал нисходящий поток — вертолет круто пошел вниз. Летчик увеличил «шаг-газ», и снижение прекратилось.
— Так, — одобрительно констатировал Сташенков. — А теперь смотрите вниз, направо. Видите выступ наподобие карниза?
— Вижу.
— Вот и попытайтесь на нем примоститься.
Николай внимательно посмотрел на инструктора: испытывает он его или впрямь считает возможным там сесть? Карниз явно не внушал доверия: и ширина — сесть впритык, и опора довольно ненадежная, нависшая и не монолитная, может от тяжести обвалиться.
Лицо Сташенкова было серьезно и сосредоточенно — такими вещами не шутят.
Чтобы удостовериться в надежности карниза и принять окончательное решение, Николай снизил машину еще и сделал круг. С более близкого расстояния карниз выглядел прочнее и монолитнее. Набрал высоту и потихоньку стал примериваться для посадки. Но едва вертолет приблизился к скале метров на пятьдесят, его резко швырнуло вниз, и Николай едва успел среагировать ручкой управления и рычагом «шаг-газ».
Пришлось сделать вираж и заходить снова. Теперь он не выпускал из рук ручку управления и рычаг «шаг-газ». А вертолет, будто норовистый конь под незадачливым седоком взбрыкивал и пританцовывал, не желая подчиняться воле наездника. Николай и так примеривался, и этак, а фоновый ветер издевался над ним, рушил все попытки. Хотя, в отличие от земли, здесь жары не было, почувствовалась тяжесть бронежилета, его сковывающее действие. Ах, если бы сбросить! Но… нельзя! И не положено!
Сташенков сидел как изваяние, ни мускулом, ни взглядом не выдавая своих мыслей и эмоций.
И все-таки закономерность у нисходящего воздушного потока была: он падал сверху волнами, то усиливаясь, то ослабевая. И когда Николай понял это, выждал момент, когда поток ослаб, и припечатал колесами машину к утесу.
Приземление показалось ему вечностью, и он с облегчением смахнул рукавом комбинезона с лица пот.
— Н-да, долго жить будете, Николай Петрович, — ухмыльнулся Сташенков, то ли одобряя посадку Николая, то ли осуждая.
— В каком смысле?
— В прямом. Если вот при такой раскладке, как сегодня. А в боевой обстановке наоборот, вас срежут как пить дать. Вот смотрите. — Он взял управление на себя, и вертолет по-орлиному взмыл с площадки. Сделал небольшой круг и с ходу сел на прежнее место.
— Здорово! — Николай не скрывал восхищения. — Дайте-ка я еще раз.
— Потом, — махнул Сташенков рукой по направлению к долине. — Ведомый устал ждать. Да и впереди участок еще не короткий. — Он передал управление машиной. И когда вертолет перевалил хребты гор, скомандовал снижаться. Пояснил: — А то душманы «Стингером» заставят.
Над долиной лететь было интереснее и приятнее, но болтало, как утлое суденышко в штормовом море. И воздух был такой горячий, что вентилятор почти не помогал, все обмундирование вплоть до бронежилета взмокло, на губах чувствовался соленый привкус, глаза пощипывало.
Внизу по-прежнему змеилась речка, по ее берегам то зеленели кусты и узколистые деревья, то тусклыми зайчиками отсвечивали отполированные валуны и камни. И ни единой души: горы здесь были такие непроходимые, что, кроме вертолета, сюда ничем не добраться. Особенно с северной стороны. Горы к югу были положе и ущелья — пошире, поуютнее, но и их преодолеть могли только хорошо натренированные альпинисты. Потому, видимо, Сташенков и выбрал этот, наиболее спокойный, маршрут для тренировки комэска.
Река круто взяла вправо, как бы показывая свое нежелание иметь что-то общее с впадающим в нее слева из-за вулканообразной горы ручейком, более прямым и бурливым: казалось, его шум слышен сквозь гул двигателей.
— Вот и конец нашему участку, — облегченно вздохнул Сташенков. — Крутите на сто восемьдесят.
И двигатели будто запели повеселее — обратная дорога всегда кажется легче. Инструктор с сознанием исполненного долга откинулся на спинку кресла. Достал платок и вытер лицо.
— Эх, сейчас бы к Черному морю. Или хотя бы в Тарбоган, на недельку! — вслух помечтал он.
— Тарбоган — хороший городишко, — поддержал разговор Николай. Ему хотелось вызвать заместителя на откровенность, поговорить по душам — иначе как доверять человеку в бою, если нет взаимопонимания, доброжелательности. В кабине вертолета, правда, много не наговоришь, но на земле Сташенков и вовсе уходит в себя, как улитка, и, кроме «да», «нет», слова из него не выжмешь. — Квартиру получили?
— Получил, — глубоко вздохнул Сташенков. — Только бывать там приходится редко. Пустует.
— Но все-таки приходится бывать?
— А как же. База там наша. То за боеприпасами, то раненых туда отвозим. Да и командир у нас — человек, понимает, что тут от одной жары можно с ума сойти; дает иногда передышку. Вы-то семью еще не привезли?
— Пока некуда. Вот получу квартиру…
— Значит, не скоро, — рассмеялся Сташенков и резко оборвал смех. — Может, и правильно. Я тоже отправил жену к матери, пусть там от нашего пекла отдохнет и не будет чувствовать себя одинокой.
— Давно женились?
— В прошлом году. Мать латышку сосватала, — Сташенков оттаял и подобрел. — Милая, добрая девчушка. К климату здешнему никак привыкнуть не может.
— Привыкнет. Главное, чтоб любила.