История шрамов (СИ)

У Алька, по моим наблюдениям, настроение было не лучше. 
— Слишком гладко, — нарушил он тишину первым, как только мы отошли от стойки регистрации, практически закончив все приготовления.
Наверное, мне стоит попытаться отвлечь нас обоих хоть как-то.
— Да брось, — с усмешкой в голосе ответила ему я, пониже натягивая капюшон на лицо. — Вспомни все то дерьмо, что с нами происходило. И ты называешь это — слишком гладко? По-моему, мы заслужили небольшой передышки, разве нет?
Чтобы немного унять мандраж Алька, я взяла его за руку, чуть более уверенно шагая вперед. Если подумать, вокруг было полно народу, и мы органично вписывались — слишком много было желающих улететь в рождественские праздники в восточную европу, так что мы не выделялись из толпы. Да еще и влюбленную парочку играть не приходилось — мы и так ею были. Я уж точно. Пока Альк по-прежнему скрывал все эмоции в себе, я ими щедро делилась.
В один из моментов, когда мы проходили по коридору аэропорта к трапу, я вдруг остановилась как вкопанная. В стеклянной стене открывался вид на взлетно-посадочную полосу.
У меня нехорошо кольнуло сердце, когда я увидела, какой он огромный.
Этот чертов самолет.
— Я не понимаю... — я говорила тихо-тихо, не узнавая свой голос. — Это и есть самолет? Настоящий? Альк, как он может летать? Почему он такой громадный?
Я видела их прежде только по телевизору и в небе. И тогда они казались мне гораздо, гораздо меньше.
А этот был просто пиздец каким устрашающим.
— Это не самый большой самолёт, — несколько растерянно ответил Альк, проследив за моим взглядом.
А после, отпустив мою в мгновение заледеневшую руку, сделал шаг, обходя меня спереди и заглядывая прямо в лицо.
— Тебе придётся на него взойти, — обхватив пальцами мой подбородок, он заставил меня перевести взгляд с окна на его глаза. — Ничего страшного не произойдёт. Я летал много раз. Есть те, кто каждую неделю на выходных это делает.
Его тихий, вкрадчивый голос звучал удивительно заботливо и нежно.
Я смотрела Альку в лицо и слушала каждое его слово. Чего он вдруг вообще так напрягся? Я и сама понимаю, что все будет прекрасно. Поэтому я пожала плечами и заговорила голосом, который был чуть звонче и бодрее, чем обычно:
— Да я в курсе, — еще раз пожала плечами, перехватывая лямки от рюкзака. — Конечно же ничего страшного не произойдет. Это всего лишь самолет. Ты вон, много раз летал, да... Пойдем?
Внутри он даже оказался не таким страшным. Словно большой автобус. Меня даже не напрягало большое количество народу и несколько рядов кресел, а мы вообще сидели в середине, так что если не смотреть по сторонам, можно было воображать, что мы и впрямь в автобусе.
— Здесь даже мило. И лететь не так долго... Верно?
Разумеется, я помнила про какое-то немыслимое количество часов, которое озвучивал Альк. Мы будем лететь до глубокой ночи. Я надеялась на то, чтобы как можно скорее уснуть.
Только вот, когда нас заставили пристегнуть ремни и вся эта огромная махина тронулась, я буквально физически почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Нет-нет-нет, я буду держать себя в руках. Подумаешь, самолет. Такие тысячами летают каждый день, ведь так?
И только когда я почувствовала — внутренне — что мы в воздухе, сработал внутренний рычажок, отвечающий за иррациональный страх. Чистый, незамутненный, полный непонимания и желания оказаться в другом месте.
Я даже сбежать отсюда не могу.
Я закрыла глаза и попыталась глубоко дышать. Я переживу этот приступ паники. Еще и перед Альком позорюсь, какой кошмар... Он же сейчас поднимет меня на смех, или хуже того — разозлится.
Вдобавок ко всему начала болеть голова и уши.
— Боже, я сейчас умру, — наконец прошептала я, закрывая уши руками и опуская голову вниз. — Умру и все. Прямо здесь. Что это вообще такое…
Альк, поглаживая меня по плечу, говорил мне почти на самое ухо:
— Сядь прямо. Зажми нос, набери в рот воздуха и задержи дыхание. Если ты будешь паниковать и сжиматься, то станет только хуже. Это только взлёт. Всё в порядке.
 
Не знаю, как я нашла в себе силы сквозь паническую атаку слушать Алька и делать все, что он говорит. Словно он был маленькой спасительной форточкой, через которую я могла получить долю кислорода. Как я пережила окончание взлета, я не помню. Зато помню, что как только самолет словно бы вообще перестал лететь, повиснув в воздухе, и нам разрешили отстегнуть ремни, первое, что я сделала — просто прижалась к нему, вцепляясь в свитер изо всех сил. А после пробурчала куда-то в шею:
— Люди идиоты. Как можно было придумать такое. Больше никогда в жизни не полечу на самолете. Так что придется тебе терпеть меня в своей Европе вечность.
Я еще периодически что-то бурчала себе под нос, но постепенно становилось легче. А уж когда принесли сэндвичи, я даже нашла в себе силы улыбнуться. Хоть какой-то лучик света в темном царстве. Хотя, пожалуй, Альк меня такой мрачной и в таком испорченном настроении никогда не видел.
— Сколько еще осталось? Боже, ну почему так медленно тянется время, — за напускным ворчанием мне удавалось прекрасно скрывать никуда не уходящую в течение этих долгих часов панику. — Безумно много людей. Лучше плыть на "Титанике", чем все это... Кстати, ты смотрел "Титаник"?
На пару часов мне удалось отвлечься тем, что я перессказывала Альку сюжеты всех голливудских фильмов, какие помнила. Следующее, слава всем существующим богам, что я помнила — это как проснулась, не в силах повернуть затекшую шею, спустя неизвестное количество времени. И проснулась я от звука из диспетчерской, который оповещал, что нужно снова пристегнуть ремни.
Во второй раз переживать эту жуткую экзекуцию было ничуть не легче. Благо теперь я знала, что можно вцепиться ногтями в руки Алька — тогда хоть немного становится легче.
Я даже не заметила сырости и холода, когда мы вновь ступили на землю. Все, чего мне хотелось прямо сейчас — реветь от счастья, что это наконец закончилось. Сидя на земле, желательно. На родимой твердой поверхности.
Единственное, что помогало мне до сих пор стоять на ногах, это Альк, причем, в прямом смысле. Ему чуть ли не за шкирку приходилось меня держать, направляя за собой.
— Ты ведь в курсе, что, путешествуя по Европе, люди так же летают на самолетах? — с усмешкой фыркнул он между делом.
— Для заметки — я больше никогда не сяду в самолет. Я серьезно. Даже для путешествия на Гавайи, хотя раньше я о них безумно мечтала. А теперь... Я твердо говорю мечте о Гавайях нет. В жопу Гавайи. Вот так.
— Итак, — словно бы на контрасте с моим удручением, сам Альк был странно воодушевлен. Ощущал близость исторической родины? — Это ещё не Польша, но на этот раз задача усложняется. Впрочем, перебираться мы через границу будем совместно, не разделяясь.
— Я готова на все, — пробурчала я. — Даже если ты посадишь меня на лошадь и скажешь, что дальше мы скачем верхом. На ездовых собаках в санях или в повозке Санта-Клауса. Что угодно. Только не самолет.
Я знала, что мы должны были арендовать машину — по словам Алька, в странах бывшего Советского союза, особенно стране этих белых русских (не могла никак запомнить ее название) не сильно заморачивались над проверкой документов. Так что наших добротно подделанных еще в Америке должно быть достаточно.
Правда, меня напрягала погода. И местные дороги. Это вам не шоссе в солнечной Калифорнии посередине ноября. Это восточная Европа, другой климат, возможно — медведи в лесу и настоящая русская зима. Ну или почти русская. Накануне Рождества.
Замерзла я здесь в следующую же секунду, как опомнилась от счастья стоять на твердой земле. И не согрелась до самого мотеля, в котором я уговорила остановиться Алька, когда мы подъехали почти к самой границе. Бедный Альк... Сперва терпеть меня двенадцать часов в самолете, а потом — ехать по заснеженной трассе еще несколько часов.
— Тебе нужно выспаться, — сказала я наконец, когда мы остановились на очередной заправке. — Через дорогу горит вывеска — там наверняка можно остановиться. Или придется пустить меня за руль. Выбирай, — последнее я сказала уже полушутливо, явно зная, что спорить в такой ситуации со мной будет тяжело. Потому что я была права.