Опрометчивость

Он мог поспорить, что эта группа лыжников получит больше удовольствия за ближайшую неделю, чем имел он за последние несколько лет.
Жизнь, решил Морган, приканчивая виски, стала ужасно скучной и неинтересной. Если не считать Венеции Хавен. За те три месяца, что они знакомы, он не раз ловил себя на том, что придумывает различные предлоги, чтобы заскочить в Лондон, иногда даже меняет для этого свой маршрут. Иногда ему удавалось пробыть в городе целую ночь, а это означало, что на следующее утро ему приходилось вставать ни свет ни заря. Однако девушка стоила того. Он водил ее поужинать в какой-нибудь тихий ресторанчик, который она ему рекомендовала, и они просто сидели, держась за руки, и он не мог отвести от нее глаз. Он не видел в ней особого сходства с ее знаменитой матерью, возможно, потому, что Дженни принадлежала к другому поколению; он видел изящную светловолосую девушку, чьи глаза меняли цвет в зависимости от настроения, становились то более светлыми и блестящими, когда она оживлялась, то более серыми, если она уставала, и совсем темными, с фиолетовым оттенком, когда она испытывала нежность.
Венни была из тех девушек, которые стремятся быть независимыми, но в то же самое время он помнил, как трепетали ее губы, когда он целовал ее… и пока это было все… Потому что с девушкой, вроде Венни, все остальное означало бы достаточно прочные отношения, а он еще не был уверен, готов ли к этому. Он знал, что ей нравится быть с ним, и не только потому, что он – сын Фитца МакБейна. Венни никогда не требовала, чтобы ее водили в роскошные рестораны или клубы, ее совершенно устраивало – если он не имел ничего против – близлежащее бистро, где свет был уютно приглушен, находились неожиданно хорошие вина и какие-нибудь оригинальные кушанья.
Громкоговоритель прохрипел по-французски, что все вылеты задерживаются, и это сообщение вызвало громкий смех и издевательские выкрики со стороны лыжников. Неожиданно Морган почувствовал себя в этом оживленном аэропорту еще более одиноким. Быстро открыв дверь, он прошел в зал ожидания для высокопоставленных особ и отгородился от вокзальной толпы. Несколько человек читали газеты или подремывали на удобных диванах в тихой комнате с мягкими зелеными коврами. Еще несколько мужчин склонились над своими бумагами или что-то обсуждали со своими собеседниками за стаканами с различными напитками. Пришел служитель и сообщил последние сведения о буране и предполагаемой задержке рейсов. По крайней мере, еще два-три часа. Если мистер МакБейн пожелает, они закажут ему комнату в гостинице.
– Вот, что, пожалуй, я попрошу вас сделать, – сказал Морган, протягивая ему билет и посадочный талон. – Поменяйте мой рейс на ближайший в Лондон и принесите телефон. Мне необходимо позвонить за границу.
Служащий поставил рядом с ним телефон. Морган взял трубку и набрал номер. Интересно, думал он, любит ли Венеция кататься на лыжах?
Пронизывающий ветер превратил мокрый снег в колючие льдинки, от которых у Венеции раскраснелись щеки, пока она пробиралась через стоянку, нагруженная пакетами и корзинками. Добравшись до подъезда высокого жилого дома, она свалила все свои пакеты на пол лифта и потрясла головой, чтобы с волос упали мокрые льдинки, а затем постаралась обсушить голову шерстяным шарфом. Она сразу же почувствовала, как ее обволакивает тепло, и нажала кнопку десятого этажа. Чтобы вытащить все из машины, ей пришлось сделать два рейса, и она замерзла. Элегантные серые итальянские сапоги, купленные на прошлой неделе, после того, как она обслужила два обеда и три вечерних приема, а потом почувствовала себя невероятно богатой, были все заляпаны грязью, и она с горечью подумала, что это в очередной раз доказывает, что она не должна покупать слишком дорогие вещи, или же то, что необходимо быть более практичной!
Лифт остановился, и она опять подхватила свои корзинки, улыбаясь вахтерше, сидящей в уютном серо-коричневом тихом холле административного этажа компании «Блэкмор и Хониуэлл»», консультирующей по вопросам инвестиций и управления. Девушка с черными гладкими волосами равнодушно кивнула в ответ, продолжая заниматься своими длинными красными ногтями. – Кухня там, дальше по коридору, а потом налево. – Она не предложила ей помощи, и Венеции пришлось дважды тащиться за своими пакетами.
  
В конце концов, подумала Венеция, осматривая кухню, это моя работа, а не ее. Но все же обычно служащие подобных фирм относятся к тебе как к судомойке, а на себя смотрят как на великосветских дам! Директора, для которых она готовила, обычно относились к ней нормально – они или замечали ее и приветливо улыбались или же делали вид, что ее не существует, пока поглощали свой обед и обсуждали с подчиненными свои дела. И то, и другое вполне устраивало Венецию, постольку поскольку им нравилось то, что она для них готовила, и они ей платили; или, что было самое ценное, просили ее, разумеется, через своих секретарш, постоянно приходить и готовить обед для директора, так что она могла заполнить страницы своей записной книжки-дневничка на несколько недель вперед и быть уверенной в том, что в этом месяце ее ждет стабильный доход.
Такую работу было не так уж легко найти, как она поначалу думала. В школах даже и смотреть не хотели на ее диплом первоклассного повара, а на каждое объявление в «Тайм» откликались десятки человек, гораздо более опытных, чем Венеция. Через Ланкастеров и свой собственный круг знакомых ей удавалось время от времени находить какую-нибудь временную работу – обслуживать рождественский вечер или юбилейный банкет, через агентство она иногда устраивалась обслуживать какое-нибудь семейное торжество или праздничный обед, когда что-то вдруг случалось с постоянным поваром.
В большинстве случаев Венеция относилась к своим заказчикам совершенно спокойно. Большинство же ее временных нанимателей почему-то считали, что в их доме появилась ужасно надоедливая особа, которая должна побыстрее ориентироваться в незнакомой кухне и находить все, что ей нужно, сама, не беспокоя хозяев. Женщины, как правило, отличались придирчивостью и требовали слишком многого. Мужчины же относились к ней несколько по-иному – как к какому-то очередному украшению кухонного интерьера, которому необходимо принести джин с тоником, пока супруга принимает ванну, затем – руку на плечо, шлепок по заду и предложение встретиться, «чтобы где-нибудь действительно вкусно пообедать… ха, ха, ха, а потом… может быть…» Это, конечно, одна из неприятных сторон ее профессии, и она ее безумно раздражала, хотя, тем не менее, она умела держать всех своих нанимателей на расстоянии, оставаясь при этом чрезвычайно вежливой и предупредительной – ей действительно нужны были деньги. Но вот было бы здорово – взять однажды и уйти, и пусть они объясняют потом своим женам, почему сорвался торжественный ужин.
Разгружая корзинки, она вытащила пластиковый под-носик с заливным лососем, которого тут же переложила на тарелку со свежим зеленым салатом и украсила кусочками лимона и огурца. Директор, человек уже не очень молодой, любил простую и не очень жирную пищу, однако требовал, чтобы было вкусно, красиво и разнообразно; потом она взяла кусочек молодой баранины, намазала его смесью трав, сладкой горчицы и панировочных сухарей; она его чуть-чуть не дожарит, чтобы он оказался розоватым внутри – это должно ему понравиться. Она всегда старалась приготовить на десерт что-нибудь легкое – лимонный щербет с тонюсенькими завитками миндального печенья, которое она испекла сегодня утром, или же фруктовый салат и ассорти из различных сыров. Вина подавались из его собственных подвалов, так что у нее не было нужды беспокоиться из-за этого, ей предстояло приготовить только основное блюдо и овощи, поскольку закуски и десерт она приготовила в полвосьмого на кухне Ланкастеров. Обычно к десяти она все заканчивала и упаковывала все в свои корзинки и коробки. У нее еще оставалось время для того, чтобы по-быстрому принять ванну, затем надеть рабочую одежду – простую юбку и блузку и обязательно полосатый фартук, такой огромный, что ее можно было бы обернуть им дважды, и галстук, затем она загружала машину и отправлялась к месту работы.