Однажды в Лопушках (СИ)

— Помочь?
— Если не затруднит.
Олег и сам бы справился. Но тогда она уйдет. И… и где искать? И надо ли? Вот она, рядом, стоит, пахнет цветами и сеном, свежескошенною травой, что только начала вялиться на солнце, дымом и треклятой деревней, которая что-то этакое задумала, а что — не понять.
Калина вошла через махонькую калитку, которую Олег только и заприметил. Присев, она стала собирать чурки, которые с видом пресосредоточенным укладывала уже на поленницу.
— Ты… ушла.
— Ушла, — не стала отрицать она. — А ты пришел.
— Пришел.
До чего глупый разговор получается. Олег ведь иначе хотел.
— За мной? — она посмотрела в глаза, и он не выдержал, отвернулся, чувствуя, как вспыхивает знакомой злостью. Правда, и сгорела она быстро.
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Сам не знаю.
— Ты жениться собрался.
— Собрался. Я должен был сказать. Извини.
— Ничего, — она отряхнула соринки, прилипшие к подолу. — Я понимаю. Это нужно для дела. Для бизнеса. За ней капиталы отца… перспективы… так?
Олег кивнул.
И ведь он собирался говорить вот это вот! Про капиталы и перспективы, про жизненную необходимость, про то, что серьезные люди не заключают браков по любви. И вообще, брак в первую очередь — сделка, а потом уже все остальное. А любви вовсе не существует. Ему самому все это казалось убедительным. А теперь вот, когда Калина говорила, куда-то вся убедительность взяла и подевалась.
Куда?
Чувствует себя дурак дураком. И мальчишкой, с которым случилась первая трагичная любовь. Хрен его знает, почему трагичная, но…
— Я бы только мешала вам, Олег. Ты, конечно, предложил бы мне… что?
И вновь смотрит прямо и строго, как первая учительница, которая, казалось, всех-то насквозь видела, а Олега — так особенно.
— Квартиру и содержание? Правда, как-нибудь так, чтобы никто не узнал, ведь ни к чему скандалы, верно? Тихое карманное существование в роли твоей игрушки? С ожиданием, когда я надоем.
— Ты…
— Игрушки надоедают. Даже самые любимые, — покачала головой Калина. — А еще твоя супруга…
— Еще не супруга.
— Объявление уже вышло. И отступить тебе не позволят.
Её улыбка была печальной и светлой.
— Не простят, если отступишь. И ты это знаешь. И я знаю.
Олег заворчал.
И ничего не ответил.
— А стало быть, в твоей жизни есть другая женщина. Я видела её. И она не потерпит соперниц. Любовниц, быть может. Таких, которые случайные. У всех ведь бывают слабости.
— Я тебе не изменял!
Сказал и вспомнил… вспомнил, за что стало стыдно тотчас, будто он, Олег солгал. И ведь врать-то приходилось. Любому взрослому человеку приходится врать. А все одно…
— Ты же от меня ушла и вот… — получилось, будто он оправдывается. Какого вообще он должен перед ней оправдываться?
— Это даже хорошо, — Калина подняла длинную щепку. — Поверь, тебе стоит вернуться.
— А если не хочу?!
— А чего хочешь?
Вчера он точно знал, чего хочет, сегодня же… вздохнул и сказал:
— Поможешь машину найти? Завтра… с утра если, а то сегодня вот дрова надо… я обещал. А Олег Красноцветов слово держит. Но завтра ведь поможешь? Машину найти?
Почему-то ожидал, что Калина откажет, но она кивнула. И добавила:
— Все одно не задерживайся надолго. А то ведь и навсегда застрять можешь…
…почему-то прозвучало угрозой.
На завтрак я сварила гречки. Нет, на самом-то деле, что еще варить, если варить больше нечего? И если Оленька Верещагина нос кривила, то прочие, включая мрачноватого типа, который представился Беломиром, ели спокойно, с пониманием.
— Только не говори, что на обед тоже гречка будет! — Оленька бросила тарелку на стол, и та зазвенела, закачалась, но была остановлена крепкою рукой.
— Больше нечего.
— Найди чего! — Верещагина топнула ножкой. — В конце концов, это… это невыносимо! Беломир, скажи ей…
— Скажу, что любые трудности закаляют, — сказал Беломир, усмехнувшись. — А уж гречка — сильнее прочих.
Закаляться гречкой Оленька не желала и, громко фыркнув, исчезла в своей палатке.
 
— Извини, но в город получится только после обеда… сеть надо свернуть, уж больно нестабильна, — некромант смутился.
А я кивнула.
После обеда, так после обеда. Помнится, наш шеф готовил свекольное гречотто, немалой популярностью пользовалось. Вот и попробую. Потом. Позже. А пока… глаза слипались, и зевок я с трудом сдержала. Посуду и вовсе мыла, засыпая на ходу.
Стоило бы домой пойти, но тратить время на дорогу показалось глупым. Я обошла лагерь, с завистью поглядев на аккуратные палатки. Подумала даже, что можно забраться, нет, не к Оленьке, а к Важену, но не решилась. А вот огромный куст старого шиповника поднял ветки, пропуская меня в колючее нутро.
И опустил.
Повинуясь слову, зашевелилась лебеда, поползла звездчатка, укладываясь мягким пушистым ковром. И тень старой стены укрыла меня от солнца. Я бросила на землю старое покрывало.
В конце концов, в годы юные я любила дремать вот так, забравшись в кусты.
И лето на дворе.
Тепло.
Не простыну… не должна, во всяком случае. Жаль, подушки с собой не прихватила. Правда, и так сойдет. И из земли, словно отозвавшись на мысли мои, вынырнул корень, выгнулся, подставляя себя мхам, что оплели его густою сетью.
— Спасибо, — сказала я и погладила корень, чей бы он ни был.
В сон я провалилась сразу.
И сперва тот был вполне себе обыкновенен, полон разорванных картинок и ускользающих мыслей, что потянулись в сон оттуда, из мира яви. Но они исчезли и…
…у деревьев тоже есть память.
И листья зашелестели над водой пруда. Тот вовсе не походил на нынешний бочаг, но был вполне обыкновенным прудом, из тех, которые часто создавались человеческими руками. Этот пруд имел свое место в саду, и вода качала тяжелые листья кувшинок. Под ними ниже мелькали тяжелые туши карпов, что порой поднимались к самой поверхности. Корни тополя пили воду. И помнили вкус её, слегка застоявшейся, самую малость тронутой цветением. Пруд тоже нуждался в уходе, как и сад.
— Госпожа, выпейте, — донесся голос словно издали. И тополь зашелестел. — Госпожа, вам нужно думать о ребенке…
— Я его не хочу, — ответила госпожа. И голос её показался напрочь лишенным жизни.
— Но он есть.
— Я его не хочу.
— Не упрямьтесь, выпейте.
— Зачем?
— Это укрепляющее зелье… если не хотите думать о ребенке, подумайте о себе. Он тянет из вас силы.
Во сне я увидела и эту женщину, в темном платье, довольно просторном, но не скрывающем округлившегося живота её. И вторую, в простой одежде.
— И, если не поддерживать их, вы умрете.
— Так будет лучше.
— Для кого, госпожа?
— Для всех.
Она была красива, эта девушка. Настолько красива, что, пожалуй, могла бы составить конкуренцию Калине. Только красота не принесла ей счастья. Я это знала. Там. Во сне.
— Ненавижу, — произнесла она не слишком уверенно.
— Кого?
— Всех. И тебя тоже.
— Меня-то за что?
— Ты ему служишь… молчи. Не отвечай. Не унижай меня ложью. Он велел тебе помогать, верно?
Та, вторая, отвернулась, скрывая раздражение, что промелькнуло на лице её.
— Видишь, я не так глупа, как тебе казалось… давай свое зелье.
Женщина протянула хозяйке кубок. И та осушила его одним глотком.
— А теперь иди… Иди! — она выкрикнула это, заставив меня вздрогнуть. И та, вторая, не посмела ослушаться. Она отступила в тень, оставляя подопечную наедине с собой и темною водой.
— Ушла? Ушла… недалеко… конечно, кто позволит мне… думает, я глупая, — женщина опустилась на корточки и протянула руку. Вода пришла в волнение, по поверхности побежали темные круги. — Думает, не понимаю… все понимаю. Мне позволено думать, что я ушла… скрылась, спряталась… кто мне позволит уйти далеко? Нет, он придет… когда срок наступит, он придет.
Я увидела вдруг отражение в воде, увидела её глазами и ужаснулась тому, до чего страшна вдруг стала эта женщина.