Однажды в Лопушках (СИ)
Остановился Беломир Бестужев у речушки. Правда, ведомый одному ему понятною дорогой, выбрался он вовсе не туда, куда ведьма водила. Нет. В этом месте река прорезала землю глубоко, ушла на самое дно расщелины, укрывшись под пологом растопыренных корней. И те, темные, переплелись сетью, защищая драгоценную воду от лунного света.
Тут было тихо.
И даже ветер замолчал. Где-то далеко тревожно ухнул филин.
А нога провалилась в мягкий мох по самое колено. Но хуже всего, что Николай ощутил знакомый отклик.
— Стой, — сказал он напряженно.
Темная сила его растеклась, чтобы впитаться в землю.
Мох.
И корни.
И кости там, ниже, под корнями. Множество костей, в которых сохранились капли недожизни…
— Назад, — сипло произнес Николай, отступая.
— Чуешь?
Дядюшка втягивал ночной воздух, чтобы выдыхать его громко, сипло.
— Здесь… Старое святилище. Неподалеку.
— Святилище?
— Морриган. Или Мораны. Моры. Белоликой… у неё много имен. И много святилищ, правда, редко какое остается живым. Но ты прав, дальше соваться не след. А вот рядом… самое оно место. Сюда он точно не сунется.
— Дед?
Николай огляделся. И плечами повел. Надо же… святилище. А почему в сопроводительных документах о том ни слова? И когда снимали план местности, когда проводили рекогносцировку, никто и словом не обмолвился о действующем — а он теперь слышал отклик — святилище Моры?
— И его… у моего отца есть старый… не знаю. Не друг. Это не те отношения. Но и слугой его назвать будет неправильно, — дядюшка опустился на покрытый мхом ствол и погладил его нежно. — Когда-то, в годы молодые, отцу пришлось выполнять… некоторые поручения императора. Именно тогда он и обзавелся кровником… из народа холмов.
Николай вздрогнул.
— Матушка не говорила.
— На самом деле теперь я думаю, что Игнат, — полукровка, все-таки истинный д’харэ скорее сожрал бы собственный язык, чем пошел бы служить человеку. Да и спустя годы от человека его вовсе уже не отличить. Вполне возможно, отец оказал услугу Темному двору, за что и получил столь… специфический подарок. Но служит он верно.
Кости ворочались там, в глубине, спеша выбраться к тому, кто способен услышать их.
— И сделает для отца все.
— В каком смысле?
— Во всеобъемлющем… — дядюшка наклонился, чтобы вытащить из-под штанины узкий клинок. Он провел по кромке пальцами, будто странным этим образом желая проверить её остроту. Цокнул языком. И перерезал запястье. — Кровью клянусь, что ни мыслью, ни словом, ни делом не желаю вреда тебе и сестрам твоим, равно как и моей сестре. Что не стану действовать ни тайно, ни явно против вас, без вашего на то согласия.
Кровь упала на мхи.
Потекла.
— И пусть место это будет мне порукой.
Кровь уходила глубже.
И кости затихли, а Николай ощутил присутствие чего-то несоизмеримо более древнего, чем все, чего ему доводилось касаться. И это вот, древнее, пробовало кровь.
Смотрело.
А дядюшка протянул клинок.
— Я слишком долго бегал… и понял, что устал. Да и не так много мне осталось.
Нож был небольшим, удобным для тайного ношения. Рукоять его, согретая теплом человеческого тела, сама легла в руку. А клинок вспорол кожу, выпуская кровь.
— Тебе, — только и сказал Николай, чувствуя, как с кровью тянут и силы. По капле, по струйке, по… в какой-то момент даже показалось, что вот сейчас выпьют досуха, но нет. Кровь остановилась сама собой. А сила… опустевший источник вновь наполнялся чернотой и столь быстро, что Николай даже испугался: справится ли.
Справится.
— Я позволил ему изуродовать себя… и Сашку… Наташа оказалась умнее нас обоих и вовремя сбежала. Но вернулась она зря. Все-таки женщины слишком жалостливы. Пускай. Теперь нельзя допустить, чтобы он подмял и вас.
Дядюшка погладил руку, на которой истаивал шрам.
— Хуже то, что у Сашки, кажется, был ребенок. И я по глупости своей проболтался о нем. И теперь нужно найти его раньше, чем сделает Игнат… найти и перепрятать. Поможешь?
Николай кивнул. Можно подумать, у него выбор имеется.
Глава 19 Где колка дров оказывает целебное воздействие на разум человеческий
Мужик сказал — мужик сделал. Поэтому мужики такие тихие и молчаливые!
Разбудил Олега петух. Громкий голос его проник сквозь деревянную стену, подушку, разбивая такой хороший спокойный сон.
— Твою ж… — Олег попробовал перевернуться на второй бок. Кровать заскрипела. Прогнулась. Тотчас стало жарко.
И неудобно.
И петух опять заорал.
— Вставай уже, — крикнула хозяйка. — Завтрак готов!
Завтрак.
Вставать.
Олег спросонья не сообразил даже, где находится. А поняв, мотнул головой и сел. Это ж надо… стоило бы охрану взять. И с охраной уже… охрана точно лишнею не будет.
Пашке позвонить опять же.
И…
Он потер сонные глаза и зевнул. Почему-то думалось обо всем лениво, отстраненно. И мысли эти продолжались уже за столом. Петух вновь завопил. Вот это голосище…
— Дров наколи, — велела хозяйка, выставляя крынку с молоком, тарелку, на которой высилась стопка пухлых блинов. Рядом встали миска со сметаной и вторая, с вареньем. — Ешь хорошо, а то до обеда я на огороде.
Олег кивнул.
Колоть дрова он совершенно не собирался. Но в какой-то момент вдруг обнаружил себя подле сарая, с топором в руках. Топор был старым, но наточенным до того, что в полено входил с легкостью, разделяя его на ровные чурочки.
— И что я творю? — поинтересовался Олег у кошки, которая растянулась на поленнице, поглядывая на человека с обычной кошачьей снисходительностью. — Занятия другого нет?
И не ответив себе, поднял топор, чтобы с каким-то воистину мазохистским удовольствием опустить на полено. Правда, на сей раз то не распалось пополам, но вцепилось в клинок.
— Вот так… — Олег хмыкнул.
И потянул за топорище.
А ведь не забыл… дома-то колоть приходилось часто. Старая печь требовала много дров, и даже зимой, когда топили не ими, но кусками жирного черного торфа, тетка все одно подкидывала дрова. С ними огонь живее.
К чему это?
Чурку он разбил на куски и уже на кошку глянул, мол, видишь. Могу еще.
Кошка отвернулась. Паскуда, как и все бабы. Но думалось об этом без обычной злости, да и вовсе, словно… словно и она, и раздражение, накопившееся за годы, и все-то, что было, ушло в топор. А потому Олег с радостью поставил новую колоду, замахнулся и ударил с коротким хеканьем. И снова, и снова… и, кажется, именно этого ему и не хватало.
Дурь, конечно.
Остановился он, лишь когда солнце поднялось уже высоко, зависло, приклеилось к небосводу. Палило нещадно. И пот тек по шее, спине и животу. Этот пот напрочь пропитал старую майку, выданную хозяйкою. И штаны тоже. Еще хотелось пить.
Олег огляделся.
И застыл.
— Доброго дня, — в старом платье, бледно-голубом, с вышивкою по горлу, Калина гляделась до странности незнакомой. Темные волосы свои она заплела в косу, которая выглядывала из-под соломенной шляпы.
— Доброго, — голос почему-то был сиплым.
— Пить хочешь? — она склонила голову к плечу.
— Хочу.
Пальцы вцепились в топорище. И пришлось сделать над собой усилие, чтобы отпустить топор. Не хватало… Олег вогнал его в колоду.
И сделал шаг.
А она подала высокий кувшин, до краев наполненный ледяною колодезной водой. Стоило сделать глоток, как занемели зубы, а горло и вовсе перехватило.
— Осторожно, — сказала Калина, глядя куда-то в сторону. — А то ведь и застудиться недолго.
— Не… застужусь, — Олег допил-таки до дна, ибо вода эта оказалась вкусной до того, что оторваться было невозможно. И ничего-то вкуснее он в жизни не пил. — Как-нибудь… спасибо.
— Пожалуйста.
Она оглядела двор, засыпанный ровными… почти ровными, все-таки давно он ничем-то подобным не занимался, чурочками.