Жестокие принципы

Не могу объяснить самой себе, что именно так манит меня в Константине Сергеевиче, подавляя волю. Стоит попасть в плен мрачной синевы, как ноги подкашиваются, а желание сдаться ему захватывает от макушки до пяток. Его эмоции скупо проявляются во время секса, в остальных же случаях он мало похож на человека, способного к жалости и состраданию. Но стоит отдать ему должное: оба раза он был нежен и ласков, насколько вообще способен к данным проявлениям.
Тася уезжает с Гришей, а мой день начинается на кухне. Сегодня приедет клининговая служба, в обязанности которой входит уборка всех помещений, кроме спальни Аронова. Петровна руководит девушками, направляя в комнаты, а напоследок отправляет двоих в коттедж Островского, предупреждая, чтобы они не передвигали предметы и не прикасались к его личным вещам. В своём уборку сделаю сама, не желая присутствия незнакомых людей.
Ближе к вечеру в доме начинается переполох, а охрана, рассевшись по машинам, покидает территорию.
– Что-то случилось? – прилипнув с Петровной к окну, наблюдаем, как следом выезжает Парето.
– Альберт Витальевич дома. Даже не могу предположить, что произошло.
И когда ворота за автомобилем Островского закрываются, возвращаемся к привычным делам.
– Я всё спросить хотела, – начинаю издалека, потому что Петровна имеет право не отвечать на мои вопросы. – Тот охранник, которого убили… Виновного нашли?
Женщина медленно поднимает глаза, в которых застыла растерянность, а спустя минуту начинает неуверенно говорить:
– Его даже опознали по камерам, по горячим следам найти не удалось. Разослали ориентировки по городу и близлежащим населённым пунктам, но увы, словно в воду канул. Ты по новостям не видела?
– Нет. Я давно телевизор не смотрела, а когда и случались такие моменты, например, в кафе, Тася выпрашивала мультики.
– А листовки, расклеенные на улицах, не видела? – интересуется Петровна, внимательно наблюдая за моей реакцией.
– Некогда было смотреть по сторонам. Утром бежала на работу, в обед проведать бабулю, вечером домой и на подработку. Мне кажется, я даже в зеркало по несколько дней не смотрела, потому что времени не было. Так промелькнула последняя пара лет, – затихаю, не желая больше никогда возвращаться к жизни, в которой существовала. Лучше этот дом, закрытая территория и рычание Парето, чем всё то, что было у меня ранее.
– Почему не ушла?
– Некуда было идти, – пожимаю плечами, вспоминая свои метания рядом с Ромой. – Жилья нет, снимать дорого, родных нет, из друзей только соседка, да и бабушке требовался уход. Зареклась, что, как только её не станет, найду возможность разъехаться с Ромой, но судьба всё решила за меня.
– Всегда так плохо было? – Петровна отставляет посуду и усаживается на стул, приготовившись к беседе.
– Нет. Сначала всё было хорошо, мирно, как у людей, а потом… Просто две жизни сошлись на нескольких квадратных метрах и в силу обстоятельств остаются рядом. Чужие, далёкие и совершенно ненужные друг другу люди, мечтающие разойтись в разных направлениях. Уверена, Рома тоже хотел избавиться от моего присутствия, просто знал, что бабуля завещала квартиру мне, а значит, после её смерти я имею право указать ему на дверь. Вот и провернул аферу с продажей, не оставив мне выхода.
– И времени подыскать жильё не дал? – удивляется Петровна, а я только сейчас понимаю, что не вдавалась в подробности своей ситуации до сегодняшнего дня.
Снова и снова перемалывала события того дня, когда мы с Тасей остались на улице, и пыталась понять, почему Рома так поступил. Я понимаю, что ему было плевать на меня, но к дочке должны же были остаться хоть какие-нибудь чувства?
– Нет. Пришли новые хозяева, ткнули в лицо бумагами и с помощью полиции помогли покинуть квартиру. Я бы хотела посмотреть в глаза Ромы и спросить, почему он избавился от дочки, не подумав, в каких условиях окажется его ребёнок.
– Был уверен, что ты как мама обязательно позаботишься о Тасе и сделаешь всё возможное, чтобы дочка жила в нормальных условиях.
  
– Я пыталась, но если бы не вы в тот вечер на вокзале… – Отчего-то к горлу подкатывает ком, а глаза затуманивает влагой, и мне хочется сжать Петровну в объятиях, чтобы она понимала, что сделала для нас с дочерью, но как только делаю шаг, в окно бьёт свет фар, переключая моё внимание. – Гриша с Тасей приехали. Пойду заберу.
Выскакиваю на улицу, но навстречу мне идёт Островский с Тасей на руках, которая ему что-то рассказывает, активно жестикулируя и заикаясь. Дочка взбудоражена, что замечаю сразу. Парето ставит ребёнка передо мной, но не уходит.
– Мам, а меня Гриша испачкал, – показывает пальчиком на большое пятно, которое расплылось по нежно-розовой ткани в области груди. – Оно красное, – нажимает пальцем, а затем показывает мне красную фалангу.
По какой-то причине я сразу понимаю, что это кровь, и поднимаю голову, чтобы получить ответ от Островского. Он молчит, вероятно не желая давать разъяснения в присутствии Таси.
– Ничего страшного, постираем, – произношу хрипло, стараясь не выдать волнения, от которого раздаются глухие удары в висках, и я слышу собственную речь словно из-за толстой преграды. – А Гриша где?
– Костя ему сказал на другой машине ехать: белой, с красным крестиком. Такая к бабуле часто приезжала. Там тётя его сразу отдыхать положила.
– Отдыхать? – понимаю, что Тася имеет в виду носилки в скорой, а это значит, Грише требуется помощь врачей.
– Да. Он, когда меня сжал крепко-крепко, – обхватывает себя руками, показывая, – разговаривал не как обычно и шатался в разные стороны. Посадил меня в кресло и дверь закрыл. А потом Костя приехал и меня забрал.
– Понятно, – сжимаю маленькие ладошки в пушистых варежках.
– Лена, зайди в дом и куртку мне отдай. – Островский кивает на Тасю.
– Зачем?
– Так нужно, Лена, – говорит с нажимом и поднимает меня за локоть, направляя в дом.
Раздеваю Тасю и отдаю вещь Парето, ища в его глазах ответ на множество вопросов. Меня трясёт от мысли, что дочка могла пострадать, поэтому желаю знать все нюансы произошедшего. Мужчина молча разворачивается, оставляя меня в неведении, но я не унимаюсь:
– Что…
– Позже, – отрезает. – Проверю Гришу и вернусь.
Тася тянет меня на кухню, где Петровна тут же выставляет перед ней тарелку с супом, который ребёнок с жадностью уплетает. Она не поняла, что произошло, да и мне пока не всё известно, но главное – дочка в хорошем настроении рассказывает, как прошёл день в саду. Через время Тася всё же возвращается к случившемуся, вызывая недоумение Ларисы Петровны, которой сразу даю понять, что в присутствии ребёнка эту тему обсуждать не буду. Пока управляющая отвлекает Тасю расспросами об играх в саду, готовлю панна-котту для Островского на завтра, занимая руки в ожидании его возвращения.
Попрощавшись с Петровной, отправляемся в коттедж, а проходя мимо соседнего, отмечаю, что в окнах темно. Не вернулся, значит, с Гришей всё намного серьёзнее, чем показалось моему ребёнку. Искупав Тасю, укладываю в кровать, и под мультики она быстро засыпает, размеренно посапывая. Мне же не спится, и я то и дело посматриваю в окно, ожидая своего соседа. Ближе к полуночи на дорожке появляется силуэт, в котором я точно определяю Парето, и, не успев открыть дверь, получаю сообщение, в котором всего одно слово: «жду».
Мне кажется, я ещё никогда настолько быстро не преодолевала расстояния, потому что через минуту врываюсь к Островскому, застывая на пороге.
– Дверь закрой. Садись, – указывает на кресло рядом, придвигая ко мне бокал с виски. – Выпей.
– Не хочу.
– Выпей, – говорит с нажимом, не оставляя мне шанса отказаться.
Делаю пару глотков, и в горле жжёт от крепкого алкоголя. Скривившись, отодвигаю бокал и зажимаю рот ладонью. Чувствую, как внутри разливается приятное тепло, обволакивая внутренности. Островский сверлит меня взглядом ещё некоторое время, видимо оценивая, готова ли я к принятию информации.